Однако и на этот раз я обманулся в своих ожиданиях. О нас не было сказано пи единого слова, зато сообщалось о еще не состоявшемся предвыборном митинге, которым Нанга открывал свою избирательную кампанию. Митинг был назначен на следующий понедельник в деревне Аната, и я подумал, что, возможно, мне стоило бы на него пойти.

Затем я вдруг услышал имя своего отца. Сообщалось, что «согласно сведениям, полученным сегодня утром от бюро информации и пропаганды ПНС, мистер Хезекиа Самалу, председатель организации ПНС в Уруа, с позором отстранен от должности за подрывную антипартийную деятельность».

Я кинулся в дом, чтобы сообщить новость отцу, который преспокойно уписывал пюре из батата с перцем за своим низеньким круглым столиком. Выслушав меня, он снова запустил руку в миску, отправил в рот очередную порцию пюре и облизал пальцы. Я думал, он что-нибудь скажет, но он только пожал плечами и презрительно выпятил нижнюю губу, что должно было означать: «Пусть себе болтают», и снова принялся за еду.

Однако на следующий день болтовня обернулась осязаемыми неприятностями. Отцу принесли повестку об изменении суммы налога, которая отныне исчислялась не только с его пенсии, но и с дохода в пятьсот фунтов, якобы получаемого им с какого-то промысла.

– Какой же это «промысел»? – спрашивали все вокруг. Но разбираться было некогда – вечером трое полицейских, в которых нетрудно было угадать заядлых курильщиков марихуаны, пришли арестовать отца, и, надо сказать, они с ним не слишком церемонились. Мне пришлось, не теряя времени, выложить двадцать четыре фунта. К счастью, я смог взять их из партийных денег. Я, правда, пригрозил полицейским поднять против них дело, но эти мошенники только рассмеялись мне в лицо.

– Подымай, подымай, – сказал старший из них, – да смотри пуп не надорви, еще пригодится тягаться с Нангой.

– Вот дурак, – заметил другой, когда они уже уходили.

Но это было еще не все: в субботу утром в деревню один за другим въехали семь грузовиков, и на них стали укладывать предназначенные для будущего водопровода трубы, которые те же грузовики коммунального ведомства доставили сюда несколько месяцев назад. Это было первым официальным откликом на наш скромный митинг. Что ж, по крайней мере мы наконец получили признание.

Как ни печально, но приходится согласиться, что человек слишком легко огрубевает душой под влиянием обстоятельств. На следующий день после этого происшествия я сорвал свою злость на Эдне. Я понимал, что она все еще занимает какой-то уголок в моем сознании, и решил, подкравшись сзади, столкнуть ее в бездонную пропасть, которая называется забвением. Я написал ей письмо:

«Дорогая Эдна, я, право, не знаю, как в вашу хорошенькую пустую головку могла закрасться мысль, будто я собираюсь отбить вас у вашего драгоценного жениха. Ну, подумайте сами, на что мне девушка, у которой даже нет приличного образования? Ради бога, выходите за своего старика, ведь, если он не оправдает ваших надежд, вы всегда сможете воспользоваться услугами его сына.

Искренне ваш

Одили Самалу».

Глава тринадцатая

Два дня спустя мы услышали звуки гонга и крики глашатая.

До сих пор глашатай оповещал жителей деревни о возлагаемых на них общественных работах или созывал на собрание обсудить какой-нибудь важный вопрос. На этот раз вопреки обычаю он извещал о решении, которое уже было принято: «Перед лицом нарастающей в стране политической борьбы деревенский совет с одобрения старейшин и всего народа считает своим долгом заявить, что деревня Уруа признает только одного кандидата в парламент – мистера Нангу.