Только усевшись в своем кабинете за стол и глядя на компьютерную заставку, на которой, словно в калейдоскопе, переливались какие-то формы, каждый раз составлявшие новый рисунок, Фредрик вспомнил забытую сцену, которая сразу расставила все по местам. Маленький человек, каким-то чудом забредший в прихожую… Когда это было? Две недели назад? Или еще раньше? Тот самый человечек, который квакнул что-то невразумительное в ответ на вопрос, как его зовут. В своем помешательстве бедняга вообразил, что живет в их доме. Под их лестницей!

Куда он делся? Нашел ли он свой настоящий дом? Тогда Фредрик, помнится, снова уснул и начисто забыл о том человеке. До сегодняшнего утра.

Глядя на заставку, он продолжал неотступно думать о том маленьком человечке. Может быть, тогда надо было помочь ему? Почему он так жестоко обошелся тогда с ним? Ведь это было совсем не в стиле Фредрика.

Но потом он вспомнил, что человечек не выглядел ни сумасшедшим, ни потерявшимся. Широко расставив ноги, он стоял посредине прихожей и пристально рассматривал Фредрика. Ни в голосе, ни в языке тела не было ничего, что заставило бы усомниться в том, что человечек действительно живет под лестницей, что там его настоящий дом. При этом человечек был явно раздражен и раздосадован; он смотрел на Фредрика так, словно именно он стоял у него на пути, именно он мешал человечку пройти в его настоящий дом.

Из-за этого злобного взгляда, из-за того, что было очень рано и он хотел спать, Фредрик тогда потерял терпение и позвонил в полицию.

И тогда человечек исчез. Исчез, не попрощавшись, не сказав больше ни единого слова. Когда он уходил, не было слышно никаких звуков, даже не стукнула дверь. Она закрывалась вообще с большим трудом, и каждый раз было слышно, как дверь скребет об пол, а вставленное в филенку матовое стекло отчаянно дребезжит.

Но человечек исчез.

Исчез, как будто его никогда и не было.

Чем больше Фредрик думал, тем сильнее ему казалось, что вся сцена ему только приснилась. Он вспомнил, что Паула что-то буркнула, когда он снова забрался в кровать, но потом ни о чем его не спрашивала. Видимо, тоже решила, что все это ему померещилось.

Если, конечно, он вообще что-то ей говорил. Может, тот разговор тоже был частью его сновидения?

Может быть, он говорил с Фабианом о том сне? Фредрик был уверен, что нет.

Смутные образы на экране монитора снова рассыпались, чтобы через несколько секунд снова сложиться в какую-то форму, которую он мог толковать как угодно, дав волю своей фантазии.

Ложь

Обязанности Фредрика были столь разнообразны, что он, теоретически рассуждая, мог работать сколько угодно, но все равно не сумел бы выполнить работу до конца. Он должен был решать все — от согласования размещения предприятий до установки рекламных щитов на тротуарах. Телефон звонил не переставая. А на столе копилась гора документов. На улице или в магазине к нему часто обращались мелкие предприниматели со всеми своими нуждами. Для них Фредрик воплощал городок вообще, а может быть, даже округ, государство и весь Евросоюз. Он был воронкой, повернутой к этим людям своим раструбом, в который они сбрасывали вопросы, просьбы, пожелания, требования, неудовлетворенность и раздражение, а он, Фредрик, превращал весь обрушившийся на него хлам в свод параграфов, советов, указаний, директив, поощрений и лозунгов.

Каждый день, в пять часов вечера, он складывал документы в портфель, надеясь поработать с ними дома, и выходил из кабинета. Теперь телефон мог звонить сколько ему вздумается. Не опаздывать же ему в детский сад.

Садик находился на окраине Кунгсвика, в окружении полей, лесов и скал. Фредрик часто думал, что это несправедливо — запирать детей на тесной игровой площадке, когда для игр куда лучше подошел бы этот невыразимо красивый простор.

Когда Фредрик был маленький, он по большей части был дома с мамой, которая немного подрабатывала в продуктовой лавке.