— Ты — родосец. Вы торгуете с Египтом, в этом твое преимущество, — ответил Диодор.

Соклей выбрал именно этот момент, чтобы достать из мешка один из свитков папируса и начать рассматривать его гладкую, кремовую лицевую поверхность. Не говоря ни слова, он улыбнулся и убрал папирус обратно.

Глаза Диодора проследили за свитком, как за красивой гетерой, закрывшей за собой дверь. Он вздохнул.

— Нами правит необходимость. Я дам тебе четыре драхмы за свиток и куплю пятьдесят штук.

Даже такая цена была больше общепринятой.

Они сговорились на пяти драхмах и двух оболах за свиток. Немного подумав, Диодор решил купить не пятьдесят, а шестьдесят свитков. Менедему хотелось прыгать от радости.

Когда казначей ушел, чтобы принести серебро, а один из их моряков поспешил обратно на судно за нужным количеством папируса, Менедем повернулся к Соклею и сказал:

— Мы заработали здесь деньги! Кто бы мог подумать?

— В прошлом году в Сиракузах тоже позарез был нужен папирус, ведь из-за карфагенской осады там его давно не получали, — ответил Соклей. — Тот, кто все время ведет записи, никак не может без него обойтись. К тому же в наши дни появляется все больше людей, умеющих читать и писать. Хорошо, что мы привезли папирус.

— Тут нечего возразить. И Диодор прав — у нас и впрямь есть преимущество, поскольку мы торгуем с Египтом. Крутобокое судно, перевозящее зерно, может захватить нам груду папируса для дальнейшей перепродажи, даже не заметив лишнего груза. Соклей кивнул.

— Верно. А теперь пошли узнаем, сколько эти варвары хотят за свой бальзам?

— Да, конечно, — ответил Менедем, и они с Соклеем направились к финикийцам, один из которых был высоким (почти таким же высоким, как Соклей) и худым, а второй — низеньким и еще более тощим, чем его товарищ.

Менедем поклонился.

— Радуйтесь. — Он представил своего двоюродного брата и представился сам.

— Радуйтесь, — ответил финикиец пониже.

Поклонившись, он дотронулся поочередно до своего лба, губ и сердца.

— Я — Абибаал, сын Гисдона. А это мой брат Абимилкий. — Он говорил на хорошем эллинском, хотя и с гортанным акцентом, и даже названные им чужеземные имена вполне могли бы принадлежать эллинам. — Чем могу служить, мой повелитель?

Ни один свободный эллин не назвал бы другого человека повелителем. На взгляд Менедема, финикийцы слишком уж усердствовали в цветистой вежливости.

— У вас есть бальзам, верно? — спросил он.

— А, бальзам! Конечно, есть. — Абибаал снова поклонился. — У нас есть самый великолепный душистый бальзам из садов Энгеди, чистый, желтый, как чудесный гиметтский мед. — Он и вправду хорошо знал эллинов, раз привел такое сравнение. — Бальзам этот при горении дает сладкий дым, а еще полезен как лекарство от всех недугов — различных болей и эпилепсии, а также как противоядие от смертельных ядов. А еще это замечательное средство, согревающее печень и живот, наш бальзам способен вылечить воспаление глаз, предохранить раны от нагноения, исцелить плеврит и мужское бессилие. Он подействует, если будет на то воля богов.

Менедем не ожидал услышать столь длинный перечень достоинств бальзама, едва ли не длиннее, чем список судов в «Илиаде».

— Мы могли бы заинтересоваться этим товаром, если ты назовешь подходящую цену.

Тут впервые подал голос Абимилкий, заговорив низким, гудящим басом:

— Цена — одна часть бальзама за две части серебра, по весу.