Соклей слегка улыбнулся загадочной улыбкой.

— Говорят, Гомер был слеп. Он никогда не видел того, о чем пел, но заставил видеть это всех остальных, и люди видят это до сих пор.

— За последнее время ты уже дважды удостаиваешь поэта похвалы, — сказал Менедем. — К чему бы это?

Соклей показал двоюродному брату язык, высунув его как можно дальше. При этом оба юноши засмеялись.

Засмеялся и Клейтелий, хотя и не понял, что имел в виду Менедем. Он выпил достаточно и доказал это, обратившись к Соклею:

— У тебя есть дар все объяснять. Ты ведь умеешь писать? Такой умный парень наверняка должен знать грамоту.

Соклей не отрицал своего умения, и родосский проксен продолжил:

— Ты должен записать то, что только что рассказал, чтобы сохранить для потомства.

— Может, однажды и запишу, — ответил Соклей. — Я уже думал об этом.

— И правильно делал. — Клейтелий отпил из чаши большой глоток. — Ну, чем займемся дальше?

— Если ты приготовил девушек, ожидающих нас в наших комнатах, я был бы не прочь прямо сейчас туда отправиться, — ответил Менедем.

— Приготовил, — засмеялся проксен. — Хорошо вам, ребята. Вы двое можете трахаться с ними до одурения, но если я возьму рабыню к себе в постель, жена будет до бесконечности меня этим попрекать. Пойдемте.

Он взял со стола лампу.

— Я отведу вас.

Войдя в комнату, Менедем кивнул рабыне, ожидающей его в постели.

— Радуйся, Эвноя.

— Радуйся, — ответила она. — Нам так и не дали заняться этим утром.

Она, без сомнения, подразумевала: «Тебе не дали заплатить мне утром».

Менедем кивнул, подумав, что, родись Эвноя мужчиной, она давно уже была бы на мысе Тенар. В ней было много качеств, присущих наемнику.

— Птолемей и впрямь хотел вас видеть? — спросила она.

— Да, — ответил Менедем.

Это, казалось, произвело впечатление на Эвною. Она приняла горделивый вид — будто, отдаваясь мужчине, встречавшемуся с великим человеком, и сама становилась более значительной персоной. Рабы часто грелись в отраженных лучах славы своих господ; в данном случае, похоже, происходило то же самое.

Менедем сорвал хитон и лег на кровать рядом с любовницей.

Как и прошлой ночью, Эвноя застенчиво возразила против того, чтобы он просто овладел ею.

— Я не хочу иметь ребенка, — повторила рабыня.

Менедем нахмурился. Считалось, что она здесь ради его удовольствия, а не наоборот. Но он ублажил ее, сев на край кровати и широко раскинув ноги. Эвноя помрачнела; это нравилось ей еще меньше, чем подставлять зад. Однако в конце концов рабыня присела на корточках между его ног и наклонилась к члену. Пальцы Менедема запутались в ее волосах, направляя и торопя любовницу.

Прошло немного времени, и она отодвинулась, слегка кашляя и давясь, нашла под кроватью горшок и сплюнула в него.

Пресытившийся и ленивый, Менедем дал ей полдрахмы. В борделе ему бы пришлось заплатить за подобное удовольствие куда больше.

Они вытянулись на кровати бок о бок. Менедем пробежал рукой по изгибу обнаженного тела женщины, потом задул лампу. Комната погрузилась во тьму, и он почти сразу уснул.

Когда Соклея разбудил резкий стук, юноше на мгновение показалось, что все случившееся прошлым утром ему просто приснилось. Как и вчера, он лежал в обнимку с рабыней Клейтелия, Фестилис, и, как и накануне, они вместе сонно и удивленно огляделись вокруг. Рассвет пробивался сквозь ставни.

Раздался еще один стук, в соседнюю дверь.

— Алипет снова здесь, — сказал Клейтелий, и Соклей убедился, что и впрямь не спит.