Козин придвинул к Климу бланк допроса.

— Не буду расписываться.

— То есть как это «не буду»? — угрожающе переспросил Козин. — Боитесь? Сначала письма пишете, а потом увиливать думаете?

— Ничего я не думаю, — разозлился Клим. — А показаний никаких давать не собираюсь. Я для разговора пришел, а не для допроса.

— А у нас, дорогой мой, не базар, — усмехнулся Козин. — Здесь за каждое слово отвечать надо. Вы зачем писали письмо?

— Как так «зачем»? Решили сообщить, что странно ведут себя те люди. Чтоб, значит, проверили их.

— Доказать свои обвинения можете?

— Да мы и не обвиняем. Чего вы придираетесь?

— Вы, Привалов, осторожнее выражайтесь. Никто к вам не придирается. Значит, не обвиняете? И доказать ничего не можете? Так чего же вы бумагу зря переводите? Милицию пустой работой загружаете? Сами посудите. Ну, мало ли что этот пьяный Перепелкин мог сбрехнуть. Сразу доносить надо? Или о Плышевском. Он вам что-нибудь плохое сделал?

— Ничего я о нем плохого не скажу, — с сомнением произнес Клим и пожал плечами. — Всегда по работе помогал.

— А вы, значит, в благодарность за это слушок какой-то из третьих рук поймали, снабдили сомнениями всякими и ну донос строчить? Всю жизнь человека зачеркнуть этим решили?

— Зачем же, — смущенно возразил Клим, окончательно сбитый с толку враждебным напором Козина. — Мы этого не хотели. Просто проверить бы…

— Мы просто не проверяем, товарищ Привалов! — отчеканил Козин. — Мы ведем следствие и на основании неопровержимых улик арестовываем виновных. А это разве улики? Говорите, улики это или нет?

— Какие же это улики. Это просто…

— Вот именно, — решительно перебил его Козин. — А если так, то берите перо и пишите.

— Что писать-то?

— А вот то, что мне сказали. Что просите вашему письму значения не придавать, сведения в нем считаете непроверенными и сомнительными, за достоверность их поручиться не можете и свидетелем считать себя отказываетесь. Тогда я вас допрашивать и предупреждать по девяносто пятой статье не буду. А то ведь у вас с этой статьей неприятность наклевывается. А там, между прочим, два года тюрьмы. Не шутка, а?

— Ну, если вы так поворачиваете… — неуверенно произнес Клим.

— Само поворачивается, дорогой мой, — снова перебил его Козин. — Само. Так будете писать?

— Говорите, как писать-то?

Козин принялся диктовать.

Под вечер довольный Козин уже входил в кабинет Гаранина. Он нарочно выбрал момент, когда Коршунова не было в Управлении. В этом случае его обращение через голову начальника отделения было оправдано. А с Коршуновым он не хотел говорить по такому щекотливому делу. Коршунова он не любил и чувствовал, что Сергей ему платит тем же.

— Разрешите доложить, Константин Федорович?

— Что там у вас? — Костя поднял голову. — Заходите.

— Допросил по существу письма этого самого Привалова. Как и следовало ожидать, выеденного яйца оно не стоит. Вот он объяснение написал. — Козин положил на стол бумагу. — Отказывается от своих подозрений. Легкомыслие одно.

Костя пробежал глазами объяснение Клима и спокойно сказал:

— Так. Оставьте мне это вместе с письмом. О чем еще с ним толковали?

— Пока больше ни о чем. Сильно парень расстроился, что письмо это написал.