— Очень, — ответила я.

На лестнице появился еще один мужчина.

— Спускайся, Дэвид, — позвал его сэр Филипп. — Ты заставляешь нас ждать. Вы знакомы? Полковник Паркер — леди Гвендолин Шербрук — господин Уотсон.

Полковник Паркер, который казался слишком молодым для своего звания, пожал всем руки, и мы двинулись к машине.

— Садись вперед, Дэвид, — сказал сэр Филипп полковнику. — А мы втроем устроимся сзади.

Сэр Филипп сел слева от меня, а Генри — справа. Лакей накинул нам на колени полость. Машина тронулась. Мы с сэром Филиппом сидели так близко друг от друга, что наши руки касались. Меня охватило странное возбуждение.

— Что вы скажете о моем доме? — как бы между прочим спросил сэр Филипп.

Мое колебание вызвало у него смех.

— Ну ладно! — сказал он. — Не бойтесь, говорите правду — именно этого я и жду от вас.

— Он ошеломил меня, — ответила я.

— Я и сам нередко испытывал такое же чувство, — признался он. — Помню, в детстве я ужасно боялся этих портретов в гостиной. Мне казалось, что они смотрят на меня и говорят: “Значит, вот кого мы породили — мы не очень высокого мнения о нем”.

Мне страшно захотелось расспросить его о другом портрете, рассказать ему, что я увидела в его спальне. Мне захотелось побольше выяснить о картине, на которую он бросает последний взгляд, прежде чем лечь в постель. Мне стало любопытно, как бы он отнесся к тому, что эта темноволосая красавица Надя вызывает у меня живейший интерес.

Мы приехали в фешенебельный ночной клуб, своего рода винный ресторан, которому совершенно непостижимым способом удавалось ограничивать круг своих посетителей только избранными клиентами.

— Я заказывал столик, — сказал сэр Филипп, и нас сразу же проводили в небольшую нишу, где был сервирован стол на четверых.

Полковник Паркер и Генри встретили своих знакомых и остановились поболтать с ними, а мы с сэром Филиппом сели за наш столик. Сэр Филипп велел подать шампанское.

— Расскажите мне о себе, — произнес он голосом, не терпящим возражений. — Я хочу знать, что вы думаете.

Его слова озадачили меня, однако, подчинившись, я принялась рассказывать, как провожу время в Лондоне, как развлекаюсь. Он сидел опустив голову и что-то чертил обгорелой спичкой на скатерти. На меня он не смотрел.

Я наблюдала за ним… Внезапно мне в голову пришла странная мысль: он слушает мой голос и не пытается вникнуть в то, о чем я говорю. Я замолчала.

— Продолжайте, расскажите еще, — немедленно потребовал он.

Однако меня не покидала уверенность, что он не слушает меня, и я, решив проверить, вставила в свой рассказ несколько совершенно бессмысленных фраз. Он не обратил на это внимания.

— Вы не слушаете меня, — сказала я.

— Слушаю, — тихо проговорил он. — И с гораздо большим интересом, чем вы можете себе представить.

— Но не меня, — настаивала я.

Он бросил на меня оценивающий взгляд и сказал:

— А вы не глупы, как я погляжу.

— Зачем вам нужно, чтобы я говорила, если вы совсем не слушаете? — спросила я.

Смутившись, он опять взял в руку спичку.

— Честно говоря… — начал он и замолчал.

— Мой голос напоминает вам о ком-то? — закончила я.

— Почему вы это сказали? — резко спросил он.

— А теперь объясните мне, почему вы меня так назвали, когда мы встретились в Палате Общин?

Мне не хотелось отвечать ему.