Меня рассмешила не только самоуверенность сестры, но и быстрота, с которой у нее пробудился интерес к другому мужчине, как только она решила, что нравится ему. Я поняла, что ее любовь к Дугласу не была столь всепоглощающей, если она может находить время для других поклонников.

— Когда ты вернешься домой? — спросила я.

— Ну, около шести, — ответила Анжела. — А ты что собираешься делать?

— Элизабет предложила сходить в кино, — проговорила я, надеясь, что голос не выдаст меня.

Но Анжеле было совершенно безразлично, чем я буду заниматься.

— Хорошо, — сказала она. — Думаю, сегодня вечером тебе стоит надеть белое платье. Я закажу для тебя розовые камелии — ими ты украсишь волосы. Нужно оттенить твой белый туалет каким-нибудь ярким мазком.

Она взяла “Дейли Скеч”, и я, увидев, что мои дела больше ее не интересуют, радостно выбежала из комнаты. Я поднялась к себе и принялась исследовать свой гардероб. Не имеет значения, в чем я буду вечером, — главное, что я надену сейчас. Мне очень хотелось произвести впечатление на сэра Филиппа.

Должно быть, я преуспела в выборе туалета, так как Элизабет, с которой я встретилась “У Гюнтера”, рассыпалась в комплиментах.

— Ты очень красива, Лин, — с завистью проговорила она. — Мне тоже хотелось бы так выглядеть.

Я засмеялась.

— Я всегда мечтала выглядеть по-другому, — призналась я. — Если хочешь знать, я всегда стремилась быть похожей на ту женщину, чей портрет висит в спальне Филиппа Чедлея: темноволосой, изящной и утонченной.

— А вот у меня совсем нет желания походить на нее, — бросила Элизабет.

— Наверное, она была очень привлекательной, — сказала я.

— Будь она сейчас жива, она не показалась бы тебе привлекательной, — ответила Элизабет. — Она выглядела бы старухой.

— Сколько же ей было бы? — поинтересовалась я.

— За сорок, — ответила Элизабет. — Она умерла сразу после войны.

— Так давно? — удивилась я. — Ты, видимо, что-то напутала, Элизабет. Не может быть, чтобы он столько лет продолжал любить ее.

Мы сели за столик у окна.

— Давай выберем что-нибудь поесть, — предложила Элизабет. — Я так рада, Лин, что тебя интересуют и я сама, и мои заботы.

Я почувствовала себя обманщицей и лицемеркой и в наказание заказала себе блюдо, которое терпеть не могла. Когда официант исчез, я повернулась к Элизабет.

— Продолжай, — напомнила я.

— Ну, когда все это случилось, — начала она, — я ничего не знала, так как была еще мала. Но помню, что, когда мне было четырнадцать или пятнадцать, все вокруг говорили: “Филипп скоро придет в себя. Ах, если бы только он вернулся и поселился в своем доме. Глупо бродить по свету. И, в конце концов, у него есть обязанности”.

Думаю, беспокойство мамы было отнюдь не бескорыстно: дело в том, что Филипп очень заботился о ней. Она всего-навсего его кузина, но, как и его отец, он всегда помогал ей.