— Ты это уже говорила.

— Никаких чизбургеров. Ни за что.

— Согласна. Гадость страшная.

— На шарах остаются отпечатки пальцев.

— А что поделаешь?

— Ты когда-нибудь напивалась, Кол?

— Нет, я вообще почти не пью.

— Что, никогда-никогда? Ты когда-нибудь, хоть раз ошибалась?

— Да. Но не в этом отношении.

Гнев Эл начал сдуваться. Ее тело тоже опало на гостиничную постель, словно теплый воздух утекал из воздушного шарика.

— Я хочу бренди, — тихо и кротко сказала она.

Эл вытянула ноги. Вдалеке, за подернутыми рябью контурами тела она увидела ступни. У нее на глазах они вывернулись наружу: суставы мертвеца.

— Иисусе, — сказала она и поморщилась.

Кузен Джона Джозефа вернулся и принялся шептать ей в уши: я не хотел, чтобы в больнице мне отрезали ноги, я б лучше умер прямо в поле, и пусть бы меня похоронили, лишь бы не жить без ног.

Она лежала и хныкала, глядя в темный потолок, пока Колетт не встала со вздохом.

— Ладно. Я принесу тебе выпить. Но лучше бы ты приняла аспирин и намазала ноги мятным лосьоном. — Она прогарцевала в ванную и взяла с полки над раковиной пластиковый стакан в полиэтиленовой упаковке. Проколола упаковку ногтями; как живая мембрана, она сопротивлялась, ее надо было содрать, и когда она потерла кончики пальцев друг о друга, чтобы сбросить пленку, и подняла стакан, в ноздри ей ударил спертый воздух, что-то уже бывшее в употреблении и не совсем чистое дохнуло на нее из стакана.

Она открыла бутылку бренди и налила на два пальца. Эл укуталась в одеяло. Из-под него торчали пухлые розовые ступни, отекшие и на вид горячие. Колетт шаловливо схватила Эл за большой палец и покачала его:

— Первый поросенок пошел на базар…

— Бога ради, мать твою! — заорала Элисон не своим голосом.

— И-и-и-звини! — пропела Колетт.

Рука Элисон прорвалась через кокон и вцепилась в стакан так, что у того стенки прогнулись. Элисон извернулась, прислонилась к спинке кровати и выдула полпорции одним глотком.

— Послушай, Колетт. Рассказать тебе о полиции? Рассказать тебе почему? Почему я не хочу иметь с ними дело?

— Полагаю, мне не отвертеться, — сказала Колетт. — Слушай, погоди секундочку. Сейчас…

— Ты знаешь Мерлена? — начала Эл.

— Погоди, — сказала Колетт. — Надо записать это.

— Ладно. Но поспеши.

Элисон допила бренди. Лицо ее немедленно вспыхнуло. Она откинула голову, и блестящие темные волосы рассыпались по подушкам.

— Ну что, ты готова?

— Почти, еще секунду — давай.

Щелк.

КОЛЕТТ: Итак, сегодня 6 сентября 1997 года, 10 часов 33 минуты вечера. Элисон рассказывает мне…

ЭЛИСОН: Ты знаешь Мерлена, Мерлена через «е»? Он говорит, что он детектив-медиум. Он говорит, что помогал полиции по всему юго-востоку. Говорит, они постоянно обращались к нему за помощью. И знаешь, где живет Мерлен? Он живет в доме на колесах.

КОЛЕТТ: И что?

ЭЛИСОН: Да то, что вот до чего доводит помощь полиции. У него даже нормального туалета нет.

КОЛЕТТ: Как трагично.

ЭЛИСОН: Ты смеешься, мисс Язва, но тебе бы это тоже пришлось не по вкусу. Он живет в пригороде Эйлсбери. И знаешь, каково это, помогать полиции?

Глаза Эл были закрыты. Она переживала — снова и снова — последние секунды жизни задушенного ребенка. Она вспомнила, как тонула вместе с машиной в водах канала, вспомнила, как очнулась в неглубокой могиле. Она на секунду задремала и проснулась, завернутая в одеяло, как сосиска в булочку; она пихала одеяло во все стороны, воевала за место и воздух, и она вспомнила, почему не могла дышать — потому что была мертва, потому что ее похоронили.