Когда я на второй день навестила лесорубов, оказалось, что вчера они не напилили и кубометра.

– Господи, этак мы и в пять лет не заготовим!

Я видела – ребята устали и за одни сутки осунулись. И то сказать, дела было много – спилить дерево, обрубить ветки, Распилить, сложить в штабеля. Я спросила, не сменить ли их другим отрядом, они дружно восстали:

– Только начали набивать руку – и сменяться? Нипочем!

Ступка хвалил Лизу: хороший командир. Распоряжается спокойно, умело, если кто ослушается, она только взглянет!

– Орел девка! Слов понапрасну не тратит.

– Я вернулась чуть успокоенная и дня через два попросила Велехова отвезти нашим лесорубам пшена и хлеба.

– Испытываете? – спросил он, подмигнув светлым дерзим глазом. – Как в «Педагогической поэме», да? Не беспокойтесь, все будет как в книжке, довезу. Может, мне там и остаться?

– Если Захар Петрович и Лиза разрешат.

– Лиза?.. Гм… Да нет, она отошлет.

Она отослала. К вечеру Велехов вернулся.

– Ничего, толково работают. Я им маленько помог, я это дело знаю.

Уже не первый раз я замечала, он словно невзначай старается затеять разговор по душам. Вот вчера он спросил:

– Если бы вы меня за руку схватили, а другой бы никто не знал, вы бы на меня заявили?

– Заявила.

– Пожалели бы!

– Нет, не пожалела бы. Уж если кого жалеть, так других, не тебя.

– Нет, вы добрая. Я таких видал. И меня пожалеете.

Пока он распрягал, я вынула конверт, который нынче пришел на Незаметную улицу. Это было письмо от Феди. Он писал: «Большое спасибо за посылку. На кисете, который мне достался, чья-то милая рука вышила: „Товарищ, после боя сядь и закури“. А Колька Катаев не налюбуется портсигаром – там нарисован березовый лесок».

Прочитав, Велехов сказал небрежно:

– Можно и еще нарисовать… – И, помолчав, добавил: – Милая рука – это Лизаветина, что ли?

С этого дня началась для меня новая маета. Оставаясь в Заозерске, я думала, что там, в лесу, непременно кого-нибудь пришибло деревом. Стоило мне уйти туда, в лес, как я была почти уверена: что-нибудь стряслось с ребятами в Заозерске. Я плохо относилась к себе в то время. Будь я мужчиной, думалось мне, разве лезли бы в голову такие мысли? Работала бы спокойно, а вместо этого я готова каждый день ходить туда и обратно.

Не успели заготовить дрова, пора в поле. Райсовет дал нам под горой целину, около трех гектаров. Надо кормить себя самим – это верно. Но как поднять вручную эту землю, которую испокон века никто не пахал?

У ребят вид был бесстрашный, мы вышли всем домом, даже у Сени была в руках лопата с тяжелой ручкой. Она весила, пожалуй, больше, чем весь Семен Винтовкин вместе со свои трусами и рубашонкой. Ковырять эту землю нашими мотыгами и лопатами было то же самое, что перочинным ножичком долбить камень. Однако мы ковыряли.

Когда солнце поднялось высоко, Настя подошла к Сене и хотела надеть ему на голову носовой платок, с четырех концов завязанный узелками.

– Отстань! – заорал он что было мочи. – Ты баба, ты и надевай! Кто я – баба, что ли?

– Слышите? – обернулась ко мне Наташа. – Вот так он с ней и разговаривает.

– Перекур! – раздался веселый голос Иры Феликсовны. – Всем повязать головы! Майки, платки – все годится!

– А все-таки нечего ему язык распускать, – это опять Наташа.