Я отвечаю бодро: Муся здорова, много работает, на днях напишет. А Мусе говорю сердито (так, наверно, сказала бы настоящая свекровь):

– Садись и пиши Андрею. Нет, не завтра, а сейчас.

Так же весело и просто, как делает все, она садится к столу и, не задумываясь, крупным разгонистым почерком не пишет – катает письмо.

…Я знаю капитана из пятой палаты. Фамилия его Малинин. Ему лет тридцать. Я хотела бы, чтоб у него было неприятное лицо. Отталкивающее, противное. Чтоб он был фанфарон и нахал. Тогда бы я могла относиться к нему плохо. Но он не такой. Я не знаю, красивый ли он, но лицо у него хорошее.

Однажды я слышала, как его сосед по палате, капитан Лебедев, кричал на санитарку:

– Безрукие, толком ничего не умеют сделать! Заелись тут, в тылу!

Малинин приподнялся на койке.

– Постыдитесь! – сказал он гневно. – Кому вы это говорите?

– Па-апрашу без замечаний! – бешено сказал Лебедев. – Это не ваше дело!

– Это мое дело! – ответил Малинин. – Вы не смеете так разговаривать с людьми.

На меня, когда я бывала в госпитале, Малинин смотрел как будто настороженно, вопросительно. Иногда мне казалось – хочет заговорить. Но он молчал. Он выздоравливал, и его часто можно было видеть в коридоре у окна, откуда открывались горы. Как-то наши ребята устроили концерт в палате для выздоравливающих. Раненые, уже хорошо знавшие всех наших артистов, стали просить, чтобы Таня почитала стихи. Она вышла на середину палаты и, не боясь, не стесняясь, радостно и с охотой начала выкликать свое:

Я стояла в дверях. Рядом, не заходя в палату, опираясь на палку, слушал капитан Малинин.

– Ах ты зверюшка смешная! – сказал он.

Я взглянула на него – он смотрел на Таню, улыбаясь.

– У вас есть свои? – спросила я вдруг.

– Нет, я не женат, – ответил он, не повернув головы, – но я очень люблю детей.

– Какое странное письмо я получила от Андрея, – сказала мне за ужином Муся. – Посмотрите, Галина Константиновна: «Муся, голубчик мой, с чего это ты вздумала писать мне на машинке? И почему ты пишешь, что учишься печатать, Ведь ты отлично стучала? И вообще какое-то странное письмо получилось, я не совсем понял его». Галина Константиновна, не посылала я ему письма на машинке – ничего не понимаю! Интересно, кто это упражняется?

Я подумала, что, кажется, могу пролить свет на это таинственное происшествие. Больше всего мне хотелось попросту отшлепать шалую девчонку.

– Ты ничего не хочешь сказать мне, Тоня? – спросила я на другое утро.

– Нет, а что?

Ее маленькие, карие, умные, как у медвежонка, глаза смотрели независимо.

– Где ты раздобыла пишущую машинку?

– А, это! В канцелярии, в госпитале. Я попросила, меня там знают, мне разрешили. Ничего получилось.

– Тоня, да ты понимаешь?..

– Нет, не понимаю! – вдруг закричала она. – Не понимаю и понимать не хочу! Он там свою кровь проливает, погибнуть может, а она ему не пишет, разве я не знаю? А он с горя под пулю может стать! Как это вы говорите – нельзя мешаться! Надо мешаться! Надо! Вы думаете, если вы влюбитесь, я буду молчать? Да я…

Она поглядела на меня и вдруг осеклась.

– Ладно, – сказала я тихо. – Что же ты написала?

– Я? Я написала: дорогой Андрей, не обижайся, что пишу тебе на машинке, захотелось научиться, да и не мешает еще одну специальность завести, теперь все многостаночники. У нас все хорошо, я здорова и люблю тебя по-прежнему и даже еще больше.