|
И вот этими руками, вот этими руками я ее вынула из петли. Но уже она была совсем холодная. И с тех пор лягу спать, а она передо мной, такая, как в последний раз. Встану – и опять то же самое. Я ушла из дому, в детдомах жила, в няньках жила, белье стирала, полы мыла – и училась, все равно в школе училась. А зачем училась? И что за подлость такая в человеке сидит, что ему непременно жить надо? Ну, зачем мне жить? И вот в Зауральске поняла – больше жить не буду. И пошла – лягу на рельсы, и дело с концом. И тут в последнюю минуту, прямо как из-под земли – Авдеенко… Женя… И откуда у него силы… Я ведь сильнее… И какое дело ему до меня было? Как схватит за шиворот, как потянет. Я его толкнула, а он снова, чуть весь ватник не изодрал. Оттащил, одним словом. И такой он мальчишка странный. Не ругался. Только сказал: «Эх ты! Давай пойдем с нами». А мне все равно было. Я и пошла…
Это было все. Мы стояли у дверей нашего дома. Я взяла ее за руки: – Не жалей, что рассказала мне, слышишь? – Рассказала уж – чего теперь жалеть… Теперь жалей не жалей… – глухо ответила она.
– Что ваша старушка, вернулась? – спросил как-то Петр Алексеевич. – Да, давно уже. – А беглец – Егор, если не ошибаюсь, – он что, рассказал сыну, почему мать ушла из дома? – Нет, он не стал говорить. Пожалел Симоновну. И сына, по-видимому. – Вот чувство, которое надо убивать в зародыше. Жалость – что может быть вреднее, гнуснее. Она лишает человека сил, убивает в нем твердость. Мерзкое, мерзкое чувство. Послушайте, – сказал он вдруг, – а кто занимается с вашим Егором? Как он учится? – Егор перешел в седьмой класс накануне войны. И сейчас сидит над учебниками сам. По воскресеньям я с ним занимаюсь алгеброй, в будни на это времени не хватает. – Я стану заходить к вам вечерами… Через день, через два. Позаймусь. Догоним. – Большое вам… Он так посмотрел, что слова застряли у меня в горле. Назавтра он проверил Егора по алгебре и геометрии. Он говорил с ним чуть мягче, чем со всеми нами, и Егор отвечал ему спокойно и доверчиво. Иногда, вернувшись с Незаметной улицы, я ещё заставала Петра Алексеевича. Мы садились пить чай, и он неизменно вынимал из кармана кусок хлеба, завернутый в бумагу. – Уберите свой хлеб, – сказала я ему в первый раз. – И не подумаю, – ответил он. – Тогда я не налью вам чай. – Съем всухомятку, не привыкать. Пришлось сдаться. Петр Алексеевич не унижался до пререканий, он просто поступал так, как хотел. Он очень хвалил Егора: – Прекрасные способности к языкам. А язык – как музыка, тут нужно дарование. Вот у Анатолия были поразительные лингвистические способности. Я знаю три языка, но я с детства добросовестно зубрил слова, грамматику, я добыл это знание потом. А Анатолий язык усваивал, как мелодию, без всякого видимого усилия. Он говорил о племяннике не часто, и всегда вот так – мимоходом, вскользь; так нажимают на больной зуб – болит? Не болит? И вот однажды на Незаметную пришло письмо:
Уважаемая товарищ Карабанова, пишет Вам совершенно незнакомый человек. Заозерский отдел народного образования сообщил мне, что во вверенном Вам детдоме работает Петр Алексеевич Богданов. Он мой родственник. Я в последнее время пытался связаться с ним, но мои попытки кончились неудачей, он не отвечает. Может быть, я пишу по неправильному адресу? Если можно, передайте ему прилагаемое письмецо. Уважающий Вас Анат. Богданов.
Я передала Петру Алексеевичу «прилагаемое письмецо». |
