|
– «Мимо!!» Я не могла слушать его без смеха и потому не вмешивалась. Настя была уверена, что он читает хорошо; видно, и Сеня в этом не сомневался. Он отправился в школу, готовый к всеобщему одобрению и признанию. Но в сутолоке вечера, перепутав что-то или найдя, что программа перегружена, учительница Сеню на сцену не позвала. И он весь вечер простоял за кулисами, всеми забытый. Когда вечер кончился, учительница, увидев его, спросила с удивлением:
– Что ты здесь делаешь, Винтовкин? Ей он, к счастью, ничего не ответил, но, придя домой, завопил еще с порога: – Черта лысого, буду я тебе учить! Ни в жизнь не буду! Настя чуть не плакала от огорчения, а Сеня мстительно повторял: «Черта лысого! Иди себе мимо!» – Нет, правда, – говорила мне Настя, и щеки ее пылали, – ведь это непедагогично! Что же он – учил, учил, и так хорошо выучил, и читал с выражением, а она взяла да и забыла! Разве можно так, Галина Константиновна? Сеня всегда был груб с Настей. Но после неудачи на артистическом поприще он стал груб неслыханно, словно мстил ей за свою обиду. Только и слышалось: – Отстань! Не буду! Ну тебя! Не лезь! – Вызвать на совет! – бушевала Наташа. – На совет! И Сеню бы, вызвали, но тут началась скарлатина. И вот сейчас он ходит притихший, угрюмый. – Давай садись за уроки! – неприязненно, но твердо сказала Наташа. – Я тебе помогу. – Я сам! – ответил Сеня. И все мы поняли так: если не Настя, то никто. Когда у него что-нибудь не клеилось – не давалась задача не выходил пример, он шел ко мне, но помощь ребят неизменно отвергал. Я предложила ему написать Насте, он только головой помотал. Он ни разу ничего не послал ей. Но я видела – в его сердце поселилась тревога. Когда я уходила в Ожгиху, меня провожал его настороженный взгляд. Когда я возвращалась, меня встречали ждущие, злобно-испуганные глаза. А перед сном хриплый голос с отчаянием и надеждой спрашивал: – Не помрет?
Я вернулась к вечеру на попутной машине. Умылась, переоделась, обрызгала платье формалином и прошла в спальни. Если мне почему-либо не удавалось обойти ребят перед сном, мне казалось, что день не кончен, не полон, чего-то в нем но хватает и сама я не сделала чего-то очень важного. Часто кто-нибудь тихо придерживал меня за руку, за платье – это была безмолвная просьба: посиди со мной! Иногда, молча посидев на краю кровати, я шла дальше. Иногда слышала: – Галина Константиновна… А что я вам скажу. Я наклонялась, и мне шептали на ухо – про обиду ли, про ссору ли с закадычным другом… В этот вечер Тоня, как всегда, первым делом спросила: – Что там наши? – У Сережи высокая температура. Настя – молодцом. Таня все плачет, никак не успокоить. Ирина Феликсовна совсем медицинская сестра – и банки ставит и уколы делает – всему научилась. – Она – такая… – задумчиво протянула Аня Зайчикова. – А Сенька-то! Бесчувственный. Настю увезли, а он хоть бы что, – сказала Поля. Я прошла к мальчикам и наклонилась к Жене: – Таня без тебя очень тоскует. Но я думаю, Ирина Феликсовна успокоит ее, она там неотлучно. Он молчал. – Ты очень беспокоишься? – Уж лучше бы я заболел… – ответил он сквозь зубы. Сенина кровать была последней в ряду. Я подошла к нему. В полусвете ночника его глаза блестели. Они были широко открыты и смотрели пристально, упрямо, не мигая. Я поправила ему подушку. Когда я уже отходила от кровати, он в сотый раз спросил шепотом: – Галина Константиновна, а от этой… скарлатины… помирают? – Нет, почти нет. |
