В проеме окна был распят голый человек, совсем еще юноша, по видимому, наш, русский солдат. Кто то оттянул его ноги глубоко в комнату, а человек с зеленой повязкой на лбу быстрыми движениями широкого длинного ножа отсек ему оба уха, нос; резко опустил клинок книзу, отрезая гениталии... Потом так же натренированноснизу вверх вспорол солдату живот. Возле грудной клетки его кинжал остановился, проделывая странные движения по горизонтали... После этого внутренности солдата упали к его ногам, на подоконник, но что то еще удерживало их у низа живота. Чеченец снова воткнул кинжал в свою жертву... На этот раз, цепляясь за подоконники следующих этажей и оставляя на них кроваво желтую массу, внутренности солдата упали на залитый кровью асфальт.

В это время Орешин отдал команду Аносову:

«Бесполезно, Олег... Парня все равно не спасем».

Не спасем...

Дьявольское действо продолжалось.

Чеченец с брезгливой и в то же время глумливой улыбкой отрезал парню голову. Он пилил его шейные позвонки, то запрокидывая голову жертве, то опуская ее.

Не спасем парня... Что же Олег со своей снайперской винтовкой – вот он, рядом, только протяни руку, отдай приказ. И разве сам Аносов не видит этого зверства?

Михаил с трудом оторвал бинокль от глаз.

Нет, видит. Смотрит в оптический прицел. Но спокоен. Словно так и надо. Ни один мускул не дергается на лице. Как будто у человека напрочь отсутствуют желваки. Вот у Орешина они большие, просто огромные, он катает их по щекам, как теннисные мячи. Как же так, командир?

А тот продолжает наблюдать, как чеченец, вложив голову парня в его же собственный живот, чем то пытается скрепить его.

Орешин и Аносов перебрасываются странными словами:

– Проволока.

– Вижу, проволока.

Какая проволока? О чем они?

Михаил Зенин почувствовал свои внутренности у носоглотки, его дико вывернуло, казалось, рвота подняла продукты прямой кишки – так отвратителен был ее запах.

Какая проволока?

Михаил задыхался. Какая, к черту, проволока?!

– Новый приступ рвоты донес до него смысл разговора: живот парню зашивали проволокой.

С трудом разгибаясь, Михаил поймал на себе суровый взгляд командира.

– Ты закончил, Миша? – Орешин протянул ему флягу с водой. И к Аносову: – Олег, ты хорошо запомнил этого зверя?

– Да, товарищ майор.

– Возьми его. Только приведи живым. Сюда. Возьми с собой четырех человек и... вот Зенина. Пойдешь, Миша?

Губы Зенина плясали, горло заклинило ненавистью к себе и той мрази. Он только кивнул.

Командир ждал ровно час. Второпях никто не собирался действовать, работали правильно и без эмоций.

Орешин долго, больше двух минут, смотрел в глаза чеченца и не проронил ни слова. Молчал и тот. На лице «нулевое» выражение: «ты можешь застрелить меня, но я вас, русских свиней... а если не я, то мои братья». Его бесполезно было запугивать, таких не запугаешь, хотя Орешин мог сделать это без особых усилий. Про него ходили легенды в спецназе. Однажды в батальон пришел высокий столичный чин с проверкой. Он совал свою генеральскую кокарду куда только мог. Даже в летний умывальник, расположенный на улице. Простоял около него несколько секунд. Оказалось, из крана незаметно капала вода. Зоркий генеральский глаз заметил это, и высокий чин приказал дежурному из сопровождения, чтобы кран немедленно починили. Тот возьми и ляпни:

«Бесполезно, товарищ генерал полковник! Что только не делали!»

Столичный не поверил своим ушам.

«То есть как это бесполезно?! – рявкнул он. – Эта чья рота? К чьей роте приписан кран?»

«К моей, – навстречу генералу шагнул невысокий человек.