Быстрей соображай, Пес. Вот его паспорт. И фотография его. Деньга в эстонских бумажках, доллары, коих с пятьсот, тысяч триста русских. Это нам. Удостоверение пластиковое «Юрвитана». Права, проездная карточка на все виды питерского транспорта, включая пригороды. Все.

— Скажи, Катя, как тебе жилось без меня? Как спалось? Пилось, елось сладко ли?

Она молчит, ложится сзади на сиденье, прячет голову.

— Что опекуны? Вальтер, Рома?

— Опекуны пекли блины. Слышал такую поговорку?

— Так. Оба пекли?

— Сначала один. Потом второй. И оба вместе враз. Это после.

Я медленно поворачиваюсь, смотрю на нее. Жила себе мирно и тихо. Сейчас бы была там, где товарищи из списка. Куда они ее повезли бы после? В лес? На свалку? На квартиру какую-нибудь? Оттянуться напоследок?

— Отдохни пока. Ты же прирожденный резидент. Я вот только никудышный. А может, джин всему виной. Ведь предупреждали.

В Раквере все так же упоительно, как и утром. Тихо так. Спокойно. Меня тут во всех магазинах знают, в подвальчиках, в подъезде дома на Семинари. Сейчас вот и придется сходить в эту квартиру на пятом этаже.

— Пересядь-ка, душа моя, на водительское место. Изредка газа добавляй. Вот педаль. Чтобы не заглохло. Я ненадолго. Если не вернусь, выходи из машины. Вот деньги. Больше у меня ничего нет.

Я поднимаюсь спокойно и неторопливо и даже не встречаю никого. Ключ из связки примерно этот. Нет, другой, похожий. Вот и он.

Товарищ Ежов лежит на диване, лицом вниз, там, где я коротал время. Нож среднего размера под лопаткой, кровь натекла. А если не Ежов, то другой человек из списка. Из тех, кто вычеркнут.

Пиджачок его вот он, на стуле. Паспорт гражданина Эстонии. Все-таки Ежов. Пожилой уже человек. Жил себе. В списках каких-то значился. Ну и что, что в списках? Пришел господин Амбарцумов, а у господина Ежова ничего в руках. Ни бутылки, ни баллончика, ни фомки. Поехали зачем-то в Раквере. А может быть, обычная технология. Схватить, накумарить, привезти, как зомби постыдного, бросить. Я оставляю на столе паспорт Амбарцумова, его бумажник, связку ключей, ствол. Мое оружие пока будет другим.

Я выхожу, захлопываю дверь. Тишина и покой в подъезде. Скоро отсюда понесут тело господина Ежова, а потом очень много народу будет подниматься и спускаться по лестнице. И господин Амбарцумов тоже. В его прочувствованных монологах о советском подполье причудливая ложь с невероятной правдой образуют зыбкую и смертельно опасную конструкцию, где я теперь внизу, а надо мной качается и поскрипывает нечто наподобие строительных лесов. Подниматься наверх страшно и опасно. Если не подняться, не увидеть сверху панораму жестокую и явственную, рухнут стойки и настилы, раздавят. И сегодня сороковой день, как Лева Алябьев упокоился на озере Мертвом. Может быть, это он, пока еще не поднялся, не покинул настырную и пьяную дичь нашу, помог в миг свой последний, душа его, разрывая краткую нить, вывела меня из подъезда, усадила за руль, а двигатель не заглох, и можно сразу на дорогу и утопить педаль, потому что полицейский экипаж уже у дома, и один чин в форме, а двое в штатском идут наверх.