Чем дольше говорил Щавель, тем заметнее съёживался городничий, словно сдувался, выпуская воздух через нижний клапан. Ума у него хватало понять, как выглядит мозаичная картина, внезапно собранных вместе фактов.

— Твой зять — силовик, занимающий пост в столице добрых соседей. Надо же.

— Все роднятся с соседями, — пролепетал городничий, но отмазка не прокатила.

— Быдло пускай роднится хоть с китайцами, оно ничего не решает. Ты здесь поставлен править, ты — лицо государства, а у тебя дети и недвижимость за границей. Вот ты и дошёл до мысли войско чужое на подмогу привести.

Городничий вспотел и замер, заворожено выпялившись на командира кроличьими глазами. Воля Петрович осуждающе засопел.

— Ты сам себя перед народом принижал, вот людишки твои об тебя ноги и вытерли, — неторопливо проговорил Щавель, словно гвоздь вгонял в мягкую сосновую доску. — Ладно бы сам по себе жил, плюнуть да забыть. Но через тебя подданные могут и светлейшего князя в грош ни ставить. Потворство этому пресечь надобно немедля.

Декан Иванович был отнюдь не глуп. В приостановившемся взоре его вспыхнул испуг. Он всё разом понял ещё до того, как Щавель проговорил:

— Властью, данной мне светлейшим князем Святой Руси Лучезавром, отстраняю тебя от занимаемой должности и до суда лишаю всех привилегий. Ты будешь взят под стражу и доставлен в Великий Новгород на княжеский суд. Временно исполняющим обязанности наместника во Владимире я назначаю тебя, Воля Петрович. В темницу пособника смутьянов! За намерение передать город в руки Великой Руси, высказанное мне в присутствии двух свидетелей, будет отдельный спрос. Лузга, пиши протокол.

— Походу, ты сам отнёс матрас на петушатник, — заржал Лузга в лицо городничему, обдавая его гнилозубой вонью, замешанной на пряном духмане чифира.

Семестров вцепился в край стола побелевшими пальцами.

— Так меня ещё никто не убивал, — пробормотал он и выдавил весёлый смешок, вместе с которым из уст вырвался его старческий разум.

Взошло солнце, и новгородская дружина принялась громить мятежную интеллигенцию.

К особняку на улице Старика Батурина, раскинувшемуся со всем двором напротив парка имени 850-летия Владимира, Щавель направил Литвина с двумя десятками конных ратников при поддержке пешего взвода городской стражи. Приказ был сформулирован просто: мочить бунтовщиков везде; если найдут в нужнике, замочить в сортире. Ещё два взвода были направлены на патрулирование улиц с инструкцией задерживать и обыскивать всех подозрительных лиц, а при отсутствии клейма на лбу, доставлять в участок с целью допроса и опознания на предмет установления интеллигентности.

Воля Петрович взбодрил своих цириков. Централ приготовился к приёму гостей и долговременных постояльцев.

Сам же командир отправился выжигать источник заразы, взяв четыре десятки с огнестрелом. В гнездилище московских манагеров должны были встретиться весьма эффективные личности.

Беженцы замутили сквот на улице Диктора Левитана, у ручья. Место как бы символизировало. Диктор Левитан, что было известно из курса эльфийской истории, выступал глашатаем Пердиктора Мировой Закулисы, чему располагала национальность и фамильная принадлежность к роду левитов — судей древнего мира. Вряд ли стоило удивляться, что на улице, названной в его честь, открылось место, куда могли втиснуться избранные.

Поганое гнездилище должно было стать конечной точкой исхода.