Олбани задыхался от ярости против шотландцев, в особенности потому, что знал наверняка: англичане сейчас не в состоянии противостоять нападению. Шотландцы могли бы свести, наконец, старые счеты, они могли бы залечить рапы, нанесенные им при Флоддене.

Но нет, ответили шотландцы. Они не намерены отправляться в Англию.

Если герцогу угодно, пусть снимет шляпу и бросит ее в лагерный костер.

Наблюдая за тем, как языки пламени облизывают бархат, он, как всегда, почувствовал, что гнев угасает.

Олбани начинал изрядно уставать от Шотландии; он хотел быть дома, во Франции. Анна нуждалась в нем. Герцог устал от Маргариты-мегеры, пресытился Флеминг. Что обе они значили для него? Ничего, по сравнению с Анной.

Олбани хотел вернуться к ее ложу, сидеть рядом, потому что знал: ее боли не так остры, когда он там. Он хотел взять ее руки – эти худые, прозрачные руки – и сказать ей: «Анна, они ничто, эти женщины… они удовлетворяют минутное желание… а потом наступает раскаяние. Но ты поймешь. Ты все знаешь… и никогда не упрекала меня».

«Святая Матерь Божья, как я устал от этой унылой страны! Как я жажду вернуться в Оверни, в комнату моей возлюбленной».

Как только Олбани отбыл на границу, Маргарита отправилась в Стирлинг. Она решила, что не станет жить отдельно от сына, и, если кто-то попытается чинить ей препоны, пусть используют силу.

Возмущение королевы герцогом все нарастало. Разве ему небезразлично, что она отвергла его притязания? «Для этого ловеласа сгодится любая женщина, – говорила она себе. – И я, королева, унизилась настолько, что показала ему, как много он для меня значит!»

Единственным способом победить эту телесную боль было оскорблять Олбани, твердить, что не уступит, пусть он хоть на коленях ее умоляет.

«Я ненавижу его! – повторяла она себе. – Пусть отправляется к своей Флеминг. Какая мне разница?»

Это было нелепо, и, не будь королеве так жаль себя, она могла бы посмеяться над тем, как глупо обманулась. Почему она не могла по-настоящему увлечь тех, кого желала, почему они изменяли ей? Есть ли вообще на свете верные мужчины? Может, все беды из-за того, что Маргарита выбирала мужчин, желанных для многих женщин? Яков, Ангус, Олбани! Королева признавала, что эти трое – самые привлекательные кавалеры Шотландии.

Какой бальзам проливал на раны Маргариты юный Яков, так хотевший ее видеть! «По крайней мере, – говорила она себе, – у меня любящий сын». Не меньше была взаимная привязанность и с дочерью Маргаритой. Дети отвечали ей любовью на любовь, хоть в этом королеве повезло.

Каждый раз, бывая с Яковом, она думала о брате Генрихе – тот все больше беспокоился, что у него нет сыновей, кроме одного незаконнорожденного. Бедный Генрих! Когда она думала о своих невзгодах, было так отрадно пожалеть еще более несчастного брата!

Маргарита вновь и вновь твердила сыну о своем недоверии к Олбани.

– Ну, дитя мое, – говорила она, – это совершенно неправильно, что вы, повелитель этого королевства, должны подчиняться своим подданным!

Яков внимательно слушал. Он устал от ограничений и стал понимать, что, если ты король, нельзя уступать чужой воле. Он жаждал получить то, что считал своим по праву. Подобная жизнь не для короля, вот и мать уверяла его в этом!

– Но будьте уверены, – заявляла Маргарита, – мы недолго станем терпеть такое положение!

Королева постоянно ощущала поблизости присутствие главного нарезчика короля и полагала, что Гарри Стюарт воспринимает ее особым образом.