На улице и вправду что-то застучало. Я вскочил с постели и подбежал к окну.

Через мостик мимо нашей избы проехал на телеге дядя Никита. Глаз у него был завязан платком. Сзади на сене сидел Петька, закутанный в армяк.

«Петька! Ты куда это?» — хотел было я крикнуть.

Но телега завернула за угол.

Я пошёл к черёмухе. Она тревожно шуршала листьями. Дом наш был разрушен и напоминал пепелище. Настя сидела на корточках и собирала в фартук черепки и баночки.

— А дядя Никита с Петькой в город поехали, — сообщила она. — На твоего тятьку жаловаться будут, чтобы не дрался. Вот попадёт теперь твоему тятьке.

— И пусть попадёт! И дяде Никите пусть! — хмуро сказал я. — Зачем дом разломали? Большие, а хуже маленьких.

Я был сердит на отца, на мать, на всех взрослых. Я сказал Насте, что уйду сейчас в овин и буду сидеть там до позднего вечера.

— Зачем это? — удивилась Настя.

— А пусть меня отец с матерью поищут… пусть подумают, что я пропал. Я даже заночевать могу в овине.

— Знаешь что, — подумав, сказала Настя. — Давай лучше заново дом строить. Будто мы погорели…

Она взяла меня за руку и повела на свою усадьбу. Там, позади погреба, росла густая крапива и высокий репейник. Место мне понравилось. Здесь уж нам никто не помешает — ни мой тятька, ни дядя Никита.

Мы трудились с Настей целый день. Собирали старые доски, осколки стекла, гвозди и всё тащили к погребу. В новом доме мы сделали широкое окно, скамейку для сидения, стол и шкаф для посуды. Правда, крышу пришлось покрыть соломой, да и стёкол на окно не хватило. А так дом получился совсем хороший!

И торопился же я! Даже палец молотком зашиб — очень мне хотелось закончить новый дом к Петькиному приезду.

Петька вернулся из города в сумерки. Он угостил меня и Настю конфетами, похожими на цветные камешки, и рассказал о том, что ел сегодня в городе сладкий снег. Мы повели Петьку в крапиву к новому дому.

— Дом? — удивился Петька.

— Мы, батюшка, погорели тут. По миру пришлось ходить, — сказала Настя. — Да уж постарались — отстроились заново. Лёнька тут за хозяина был.

Петька осмотрел дом, заглянул во все углы и остался доволен.

— Ну, спасибо, — басом заговорил он и похлопал меня по плечу. — Хозяйствуй, сынок, привыкай! А я ведь тоже не с пустыми руками вернулся.

Петька сбегал домой и принёс ружьё, которое отец купил ему в городе. Ах, какое это было ружьё! Ложа покрыта лаком, на конце блестящего жестяного ствола посажена мушка, курок защищён предохранительной скобочкой, а стреляет ружьё пробкой, которая привязана на длинной зелёной нитке.

— Это к нам в дом, — сказал Петька, передавая мне ружьё. — Будем теперь на охоту вместе ходить.

— Верно, верно! — поддержала разговор Настя. — Уток набьёте. Их на болоте тьма-тьмущая!

Не успел я вдоволь пострелять из ружья, как послышался голос дяди Никиты:

— Петро! Детка! Где ты?.. Домой иди, чай пить…

Петька вырвал ружьё у меня из рук и сунул его под скамейку.

— Вы… вы не сказывайте. Будто мы так играем, без ружья…

— Петро-о! Чай пить… — звал дядя Никита.

— Он не хочет!.. — закричал я.

Но тут Настя дёрнула меня за руку и угрожающе зашептала:

— Забыл, где мы живём? В крапиве живём, в тайности живём. Молчи…

Петька убежал. Разошлись по домам и мы с Настей.

Дома у нас пили чай. Бабушка размачивала в чашке корку хлеба и рассказывала, что Никита ездил в город и подал на Ефима жалобу в суд.