- Будьте добры, донага!

Онемевшая от унижения и злости, Гейл попала в положение, обычно определяемое: куда ни кинь - везде клин. Будучи одета на вышеописанный лад, она и предпринять-то ничего не могла, ибо всякая попытка ругаться или драться оказалась бы одновременно смехотворной и возбуждающей для стоящего напротив негодяя... Повторяю: Гейл была женщиной разумной.

А потому вздохнула - глубоко и прерывисто; заставила себя рассмеяться. Правда, искреннего веселья гораздо больше сыскалось бы даже в хохоте проголодавшейся гиены.

- Ну и ну! - сказала Гейл, утихомирившись. - Да вы и впрямь человек действия!

- Вам честно предоставили все мыслимые шансы. Вам доказывали. Вас умасливали. Перед вами клялись на Библии. Мало, мало, мало!.. В последний раз: отдадите нужную мне вещь по-хорошему, или раздеть силой и обыскать с полной дотошностью?

Гейл скривилась.

- Будьте вы неладны! Платье стоило сто семьдесят пять долларов, а куплено было в Далласе неделю назад. Впервые надела!

Она помолчала и прибавила:

- Не думайте, что я стану вести заведомо проигрышную баталию из-за трусиков и бюстгальтера. Берите.

Гейл сунула два пальца в самое банальное место - под лифчик. Извлекла маленький предмет. Протянула мне.

Предмет оказался крошечным стальным цилиндром, с липкой лентой, позволявшей приклеить вещицу на затылке. И надежно, между прочим, приклеить. И не только на затылке, а где заблагорассудится.

Внутри цилиндра обретался ролик микропленки. Уж и не знаю, как умудрялись орудовать шпионы былых времен, понятия не имевшие о фотоаппаратах "Минске"...

Я поднял взгляд.

Гейл неторопливо стягивала длинные, достигавшие локтей перчатки.

Светская дама, внезапно вылетевшая вон из платья, может служить уморительным зрелищем, однако просто прелестная женщина, которая стоит перед вами в ослепительном нижнем белье - совсем иное дело. Она бывает неотразима. Или поразительна. И никогда не бывает смехотворна.

Отнюдь не смущенная своей полунаготой, Гейл приблизилась - вполне спокойно, - встала рядом, извлекла из белой сумочки сигареты и зажигалку. Я не препятствовал.

- Что здесь? - осведомилась Гейл.

На пленке, столь крошечной, что и развернуть ее было затруднительно, виднелось только пять отснятых кадров. Я лишь угадал, что на первом обретается некая надпись. Прочесть ее невооруженным глазом и мечтать не приходилось. Я скатал пленку, вернул в цилиндр, завинтил крышечку. Спрятал цилиндр во внутреннем кармане.

- Тебя это не касается, да и меня, пожалуй, тоже. В любом случае, без особого проектора не разглядеть. А проектор, сама понимаешь, недоступен.

Последнее утверждение уже отдавало преднамеренной ложью. Бывший профессиональный фотограф, я при всякой возможности беру в путь уйму полезных принадлежностей. В их числе - и ахроматический увеличитель, способный сослужить вполне удовлетворительную службу. Но сейчас надлежало заниматься вещами поважнее.

- Выкладывай остальное, - потребовал я. Неторопливо ухмыльнувшись, Гейл затянулась, выдохнула дым. Прямо в лицо вашему покорному слуге. Она была красивой, при данных обстоятельствах чересчур тепло одетой женщиной... И сознавала это.

- Попробуй, заставь, - молвила Гейл. Я обреченно махнул рукой:

- Жизнь тебя хоть чему-нибудь учит? Глаза женщины сузилась:

- Поясни!

- Неужто не понимаешь? Ведь не мытьем, так катаньем я из тебя вытрясу все до последнего словечка.

- Похоже...

Новая струя пущенного мне в физиономию табачного дыма.

- Похоже, кто-то кого-то намеревается истязать? Как лю-бо-пытно! Любо-пытки.