– Ты великолепно выглядишь!

Ингвар Стюбё протянул руку девочке. Она осторожно взялась за неё.

– Меня зовут Ингвар, – сказал он серьёзно. – А тебя?

– Кристиане Вик Ононсен. Добрый вечер. Добрый день. У меня живёт олень.

– Правда? А я могу его увидеть?

Кристиане показала ему Суламита. Полицейский протянул руку, чтобы взять пожарную машину, но Кристиане отступила на шаг.

– Наверное, это самый замечательный олень из всех, что я видел.

Девочка убежала.

– Я просто был в ваших краях и…

Он пожал плечами. От этой откровенной лжи на его лице появилась лукавая улыбка, и со стороны могло даже показаться, что он флиртует. Ингер Йоханне была сбита с толку непонятным толчком в сердце, чем-то вроде спазма, заставившего её наклонить голову и пробубнить приглашение войти.

– У нас не совсем убрано, – автоматически сказала она.

Ингвар сел на диван, слишком мягкий для такого тяжёлого человека. Голова и колени оказались почти на одном уровне, так что можно было подумать, будто он сидит на полу.

– Наверное, вам больше подойдёт стул, – предложила Ингер Йоханне, убирая книгу с репродукциями, лежавшую на сиденье.

– Здесь тоже очень удобно, – ответил он.

Только теперь она заметила, что полицейский принёс большой конверт, который положил на журнальный столик перед собой.

– Простите, но я должна…

И она сделала неопределённый жест по направлению к детской. Каждый раз одна и та же проблема. Поскольку Кристиане выглядела – и временами чувствовала себя – как здоровый четырёхлетний ребёнок, Ингер Йоханне всегда колебалась, что ей говорить людям. Рассказывать ли о том, что девочка на самом деле старше, ей уже шесть, она перенесла операцию на сердце, и у неё болезнь, которую врачи не могут диагностировать. О том, что все те странности, которые произносит её дочь, – это совсем не глупости или шалости, но отражение неких процессов, протекающих в её сознании, в которых ни один врач не в силах разобраться. Обычно она слишком долго тянула с объяснениями. Как будто каждый раз надеялась на чудо. Верила, что дочь будет вести себя рационально. Логично. Иногда ей казалось, что лучше было бы, если бы необычность Кристиане проявлялась внешне: пустые косящие глаза на лишённом всякого выражения лице заставляли бы людей, глядящих на неё, тепло и понимающе улыбаться. И не нужно никаких объяснений.

Ингер Йоханне отвела дочь в кабинет и включила «101 далматин».

– Я не привыкла…

И она снова, словно сожалея и извиняясь, показала в сторону комнаты, в которой находился ребёнок.

– Всё в порядке, – ответил полицейский. – Должен признать, что сам иногда поступаю так же. С внуком. Он порой капризничает, а мультфильмы – хорошая няня. Но только иногда.

Ингер Йоханне почувствовала, как лицо заливается краской, и вышла на кухню. Ингвар Стюбё – дедушка!

– Зачем вы пришли? – спросила она, вернувшись с чашкой кофе, предназначенной для гостя. – Я полагаю, «был по соседству» в данном случае не лучшее объяснение.

– Я по поводу этого нашего дела.

– Дел. И к тому же ваших.

Он улыбнулся:

– Верно. Моих дел. Вы правы. Но… Я думаю, что вы всё-таки можете мне помочь. И не спрашивайте, почему я так думаю. Зигмунд Берли, мой хороший друг и коллега, тоже не может понять, для чего я пытаюсь добиться вашего содействия.

Снова та же улыбка, как будто он флиртует. Ингер Йоханне взяла себя в руки, чтобы снова не покраснеть. Пирожные. У неё не было ни одного. Кексы. Кристиане съела вчера последний.

– Молоко?

Она уже почти встала, но он жестом отказался: всё в порядке.

– Посмотрите, – начал он, вынимая стопку фотографий из конверта и раскладывая их на журнальном столике.