Он опять что-то жевал, запивая все той же желтенькой гадостью. Ел с аппетитом, за обе щеки наминал. Отрывать его от приятного занятия не хотелось. Чудовище решило, что несколько минут игры не делают.

Хреноредьев зловонно дышал Паку прямо в ухо. Буба сопел внизу, под ногами. Он все пытался вытащить изо рта кляп-сапог. Но ему это никак не удавалось. Они уже перебежали к четвертому домику. Еще через два проглядывалась спасительная чернота, там, наверное, был или глухой тупик или же неосвещенная маленькая улочка, ведущая к окраинам городка. Во всяком случае, Буба кивал в ту сторону, пучил туда глаза. И ему верили.

- Ну чего, побежали, что ль? - предложил Пак.

- Дыхалка барахлит, едрена круговерть! - пожаловался Хреноредьев. - Да и боязно чего-то! И-ех, Хитрец, может, назад вернемся, пока не поздно, а?

Пак треснул Хреноредьева железякой.

- Сам ты - продажная шкура и агент! - сказал он зло.

Буба под ногами ожил, зашевелился, закивал. Пак выдернул у него изо рта сапог; Минуты две Буба дышал, как выброшенная на песок рыба. Потом заявил:

- Точно! Я тоже да-авненько подозревал, что подлый наймит и враг трудового народа не я, а вот этот гад! Я лишь попал под его тлетворное влияние. Хитрец! Да ты сам знаешь, я ж избранник, меня все уважали в поселке!

Пак развязал руки Чокнутому. Тот сел, прислонившись спиной к деревянному заборчику. Смотрел Буба бодро и нагловато.

Хреноредьев ему пригрозил.

- Клеветник ты и доносчик, едрена!

- Ага! Испугался!

- Да заткнитесь вы! - прекратил распрю Пак. - Тихо!

По улице шел какой-то покачивающийся турист. Пак его взял на прицел. Но стрелять не собирался, так, на всякий случай. Турист был явно навеселе. И Паку вновь вспомнился папанька. Слезы потекли изо всех четырех глаз - в темноте они поблескивали маленькими росинками. Хоть и злющий был папанька и драчун, а все-таки родней его у Пака никого на свете не было. Вот был жив папаша Пуго, Пак все ему отомстить клялся, все злил себя, разжигал... а как помер в мучениях, так стал видеться Хитрецу совсем иным, добрым и ласковым. Да что там вспоминать!

Турист прошел мимо. Стрелять не пришлось. Но почти сразу же с другого конца улицы подъехала машина. В ней сидело четверо туристов в синих форменках, с касками на головах. В руках у двоих были металлические трубки, такие как у Пака. Они поговорили с тем, который проходил мимо, отпустили. А сами встали почти напротив троицы - метров шесть разделяло их. Но машина стояла на свету, а три посельчанина затаились во тьме.

- Все! Каюк нам! - прошептал каким-то мертвецким шепотом Буба. - Влипли! Все влипли: и враги народа и друзья... Пак, ты сам-то - друг? Или кто? Все влипли: и агенты, и диверсанты, и честные труженики!

- Не ной, едрена! - Хреноредьев зажал Бубе рот. - Цыц!

Машина стояла и, похоже, никуда не собиралась уезжать. Туристы лениво переговаривались - двое прохаживаясь возле машины, двое сидя внутри, развалившись в креслах. Ни Пак, ни его сотоварищи не слышали, о чем речь шла. Да и если бы слышали, навряд ли бы разобрали что к чему - все-таки языки за двести лет раздельной жизни существенно изменились, будто и не были родственными в приграничье.

- Щяс кокну хоть одного! - не выдержал Пак.

Буба и Хреноредьев одновременно с двух сторон схватили его за руки. Пригнули к земле.

- Гляди, едрена, а то и тебя повяжем! Не шебурши!

- Да ладно! - Пак дернулся и легко высвободился. И по всей видимости, это резкое движение не осталось незамеченным - легкий шумок привлек внимание туристов. Они сначала насторожились. Потом те двое, что сидели внутри, вылезли, встали по бокам машины, выставили вперед трубки.

- Все! Кранты!!! - процедил Буба.

Двое остались стоять возле машины. Двое других медленно, не очень уверенно, даже с опаской стали надвигаться на затаившуюся троицу. Они еще ничего не видели.