— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — рявкнул Жора, мгновенно просветлев от простой похвалы, будто получил орден. Он, после сумасшедшего полета на «Фоккере», считал своим личным долгом прикрывать мне спину. Это были его прямые слова. Не знаю, что именно им двигало: может, юношеская горячность и потребность в герое, может, детская, затаенная мечта о небе, наконец сбывшаяся в таком странном, жестоком виде, а может, просто так захотелось. Но, по большому счету, других столь же азартных охотников лезть в самое пекло в качестве моего стрелка как-то не наблюдалось. Среди наших, «местных» желающих полетать и до того не было, а новоприбывшие лётчики, насмотревшись на мой лихой, но с их точки зрения абсолютно безумный «пилотаж», в напарники не напрашивались, предпочитая твердую палубу «Юнкерса». Жора тоже тогда, в том бою, от чудовищных перегрузок вырубился, но очнулся быстро и, главное, в конце даже пострелять успел — во всяком случае, пара пулеметных лент по возвращении оказались пустыми.

— Вы слышите⁈ — вдруг напрягся Нестеров, резко, как пружина, подняв руку вверх, призывая к абсолютной тишине. Его тело замерло в позе напряженного, звериного внимания.

Я прислушался, затаив дыхание, отфильтровывая навязчивый шум ветра и приглушенные голоса грузчиков. И да, вдалеке, едва различимый на фоне нарастающего, гулкого раската грома, прорезался другой, техногенный звук — низкий, неровный, работающий на пределе гул. Спустя минуту он стал отчетливее, набирая силу и объем, прорезая атмосферу.

— Самолёт? — озвучил очевидное Жора, невольно, рефлекторно взявшись за висящий на груди тяжелый подсумок с патронами.

Звук действительно принадлежал самолёту, и я почти сразу, по характерному, немного дребезжащему басу, узнал его.

— Свои, расслабьтесь, — сказал я, и почувствовал, как невольное напряжение спадает с плеч. — Это дядя Саша с заданием, видимо, управился куда быстрее, чем мы думали.

«Пробуравив» глазами темную пелену нависших туч, я вскоре поймал в поле зрения медленно приближающийся, колеблющийся в потоках воздуха силуэт. Он плыл, скорее, чем летел, едва не цепляясь за нижнюю, рваную кромку облаков, будто не решаясь окончательно нырнуть в эту грозовую муть. Сколько прошло с момента, как мы высадили дядю Сашу с его бригадой? Часов шесть? Может, семь. И вот он уже здесь, и что главное — на исправной, уверенно и ровно идущей на посадку машине. По всем расчетам, на починку «кукурузника» должны были уйти минимум сутки, если не больше.

Дождавшись, когда «Ан», сделав аккуратный, неторопливый круг над мрачным, проржавевшим кладбищем кораблей, легко, почти невесомо коснется колесами ухабистого грунта и, подпрыгивая на кочках, как резвая лошадка, покатится к нашей стоянке, я решительно направился к нему. Рядом с небольшим, почти игрушечным «Аном» «Юнкерс» казался громадным, неуклюжим великаном.

— Что было? — запрыгнув в салон, а оттуда кабину, спросил я, перекрывая гаснущий, захлебывающийся вой мотора.

Дядя Саша, не отрывая рук от штурвала, будто все еще мысленно ведя машину по посадочной глиссаде, бросил через плечо, не глядя:

— Прокладка между штурвалом и креслом. Поменял — и полетел. Делов-то.

Он даже не повернулся в мою сторону. Его лицо было сосредоточено и абсолютно спокойно.

— Дядь Саш, мы же договорились, что ты будешь ждать!

Разумеется, я доверял бывалому летчику, прошедшему огонь, воду и медные трубы, но выглядел он откровенно плохо, хуже, чем обычно. Годы, куда от них денешься, брали свое. Лицо землистого, нездорового оттенка, руки, я помню, слегка дрожали, когда он перед вылетом пытался закурить самокрутку.