Не знаю долго ли я так дремал, но когда тихонько постучали в небольшое кухонное окошко, проснулся мгновенно.

— Василий! — позвал кто-то снаружи. — Открой, Василий!

Негромкий знакомый голос. Я выглянул. Возле окна топтался парнишка, водитель Алексеича.

— Чего тебе?

— Сергей Алексеевич просил срочно передать, вот, — потряс он каким-то конвертом, — очень срочно!

Вот ты ж... Что может быть такого срочного, да ещё и в конверте? Теряясь в догадках, я на автомате открыл дверь. Будь на месте этого парня кто-нибудь другой, ни в жизнь бы не повёлся. А тут купился, не подумал даже каким образом он зашёл во двор, и почему молчали собаки.

Единственное что успел, — чуть отклониться от летящего прямо в лоб приклада.

Потом искры из глаз, кто-то матерится, и до кучи я прикладываюсь затылком о что-то очень твёрдое.

Меня поднимают, куда то тащат, кто-то кричит, башка не соображает, вокруг куча мужиков, меня бьют в лицо, по спине, по рёбрам, и вообще по всему до чего могут дотянуться.

— Где Рустам? — перед глазами появляется знакомая рожа, это Давид, глава армянской общины, и один из членов совета.

С трудом сориентировавшись, лепечу что-то в ответ, но видимо не то что он хочет услышать, и получаю один за другим несколько ударов сильных ударов.

— Где мой сын? — повторяет он, едва не тыкаясь в меня носом. Теперь понятно, случись такое с моим ребёнком, я бы тоже не стал разбираться кто прав кто виноват.

— Не знаю. Он исчез... — повторяю, и снова получаю серию ударов, теперь уже куда-то в бок и спину. Кажется ещё чуть чуть, и сдохну прямо тут. Холода не чувствую, падать в снег даже лучше, не так жёстко.

Уродов несколько человек, головой крутить не могу, но как минимум пятеро мельтешат перед глазами. Думал только армяне — ан нет, сборная солянка. И похоже это не все, где-то за спиной скрипит снег.

— Либо ты скажешь куда дел моего сына, — угрожающе рычит он, — либо я сожгу твоих выродков, и заставлю тебя смотреть!

Мыслей никаких нет, только эмоции. Дёргаюсь к нему, но натыкаясь на чей-то кулак, на миг теряю сознание, успевая заметить как они входят в дом.

Тут же очнувшись, слышу крик жены и чей-то злобный мат. Снова пытаюсь вырваться, но опять безуспешно. Бить меня начинают с удвоенной энергией, чувствую себя набитой дерьмом грушей, и где-то на краю сознания удивляюсь почему ещё не сдох.

Мат в доме резко переходит в крики боли и ужаса, раздается выстрел, потом ещё один, снова орут, меня бьют по башке чем-то тяжёлым, и кидают мордой в снег.

Но меня не вырубает, снег трезвит, и я благодарю бога за то, что голова не самая важная часть моего организма.

Не обращая на меня внимания, — а в доме уже не кричат — хрипят и воют, уроды дружно поднимаются по крыльцу и исчезают дверях, снаружи остается только пацан-водитель, но это ненадолго, со стороны улицы кто-то топает, и это явно не спасатели.

Но пока я свободен.

Хватаю приспособленный для отдалбливания льда ломик — толстую арматурину с наваренной заостренной пластиной, и ничуть не сомневаясь, обрушиваю её на пацана.

Револьвер остался на диване, и не обращая ни на что внимания, из-за всех сил рвусь к нему.

Никогда не был жестоким — все люди братья, но сейчас в голове нет ничего кроме желания убивать.

В доме стреляют, теперь это уже «председатель», — его «рык» я хорошо знаю, сзади что-то орут, успеваю захлопнуть входную дверь, и схватив револьвер, разряжаю весь барабан в ненавистные спины. И хотя меткость не мой конёк, промазать практически в упор сложно, они даже понять ничего не успевают, — как стояли, так и легли.

Подхватываю выпавший из чьей-то руки обрез, и ломлюсь в зал — но здесь уже всё кончено.