С лица его мгновенно схлынула краска.

– Люсиус?

– Мне очень жаль.

– Он же… шел на поправку.

– Похоже, что нет. Так просто казалось. Ты думал, что помог ему, я знаю… Ты хотел ему помочь. Но пойми, Шэй, это было невозможно. Когда вы познакомились, он уже умирал.

– Я тоже, – сказал Шэй.

Он нагнулся вперед, как будто горе давило ему в спину тяжелой рукой, и разрыдался. И тут я поняла, что пропала. Ибо, если разобраться, отличие Шэя от всего остального мира было не настолько глубоким, как родство. Да, волосы у меня были причесаны и я могла нанизывать слова на нитку внятного предложения. Да, меня не обвиняли в убийстве. Но если бы мне сказали, что мои единственный в мире друг покинул этот мир, я бы тоже упала на колени и залилась слезами.

– Шэй… – растерянно пробормотала я. Почему никто так и не подобрал слов, способных утешить убитого горем?

– Не трожь меня! – прорычал, сверкая глазами, Шэй.

Я успела уклониться в последний момент, когда кулак его пронесся мимо моего лица и врезался в двойное стекло, отделявшее нас от дежурного надзирателя.

– Он не должен был умереть! – взвыл Шэй.

Кровь закапала на тюремную робу, оставляя красную дорожку сожаления. На помощь примчалась целая армия надзирателей, которые скрутили его и потащили в госпиталь накладывать швы, тем самым лишний раз подтверждая, насколько он уязвим.

Однажды на школьном уроке полового воспитания учительница открыла нам прискорбный факт: не все будут развиваться так быстро, как некоторые наши одноклассники. Я, девочка, у которой объем талии превосходил объем учительской груди, уже и сама усвоила этот урок; усвоила его и Шерил Отенски, у которой первая менструация началась в шестом классе, в аккурат на школьном собрании, куда ей «посчастливилось» надеть белые брюки. «По-немецки это называется Tiefblume – поздние цветы», – сказала учительница, и сходства с моей фамилией оказалось достаточно, чтобы меня дразнили Поздним Цветком еще целую неделю. Маме я сказала, что больна бубонной чумой, и три дня отказывалась вставать с постели, большей частью мечтая о том, какой приятной станет моя жизнь лет через десять-пятнадцать и как бы скорее туда перенестись.

После встречи с Шэем искушение повторить эту выходку было чрезвычайно сильным. Интересно, а если я просплю оглашение вердикта, истцу автоматически зачтется проигрыш?

Однако, вместо того чтобы ехать домой, я неожиданно для самой себя очутилась у входа в больницу. Ощущение было такое, будто меня иссекли алебардой, а значит, мне требовалась медицинская помощь. Хотя едва ли найдется в мире врач, которому под силу излечить увидевшего свет скептика. Я уже не могла сохранять эмоциональную дистанцию со своим клиентом. Дело уже не в смертной казни в США, как я полагала прежде. И не в моей юридической карьере. Дело было в том, что человек, сидевший рядом со мной, человек, чей запах я узнавала (шампунь плюс хозяйственное мыло), человек, говоривший знакомым голосом (грубым как наждачная бумага, с камнепадом слов), – этот человек скоро умрет. Я плохо знала Шэя Борна, но это не означало, что, расставшись с жизнью, он не оставит в моей жизни разверстую дыру.

– Мне нужно поговорить с доктором Галлахером, – сообщила я дежурной медсестре. – Я его…

Кто?

Подруга?

Девушка?

Преследовательница?

Но прежде чем медсестра успела меня отбрить, я увидела Кристиана. Он шел по коридору с другим врачом. Заметив меня, он двинулся мне навстречу. Времени на раздумья не оставалось.

– Что случилось, радость моя?

За всю жизнь никто, кроме папы, не называл меня «радость моя».