Не веря своим глазам, я заметила в переднем ряду Джун Нилон.

Я-то думала, что она останется с Клэр: девочку ведь готовили к операции. Когда она позвонила мне сказать, что согласна принять сердце Шэя, я не стала задавать лишних вопросов. Боялась сглазить. Теперь же мне хотелось подойти к ней и спросить, как дела у Клэр, не выбились ли они из графика, – но офицеры могли заподозрить, что я пристаю к ней, а рисковать я не могла. К тому же, если честно, я боялась ее ответов.

Где-то за занавесом Кристиан проверял, правильно ли затянут узел, чтобы смерть была максимально безболезненной. Я знаю, что это должно было утешить меня, но, по правде говоря, мне никогда еще не было так одиноко.

Мне сложно было признаться самой себе, что я подружилась с человеком, обвиненным в убийстве. Юристы должны знать, что эмоциональная связь с клиентом недопустима; но это еще не означало, что подобные связи никогда не возникали.

Ровно в десять часов занавес раздвинулся.

Шэй казался совсем маленьким на этой громадной платформе. В белой футболке, оранжевых штанах и мокасинах, он стоял между двумя офицерами, которых я прежде не видела. Руки у него были заведены за спину, ноги, кажется, связаны кожаным ремнем.

Он дрожал как осиновый лист.

На платформу поднялся председатель Линч.

– Казнь не была отсрочена, – провозгласил он.

Я представила, как Кристиан проверяет узел на шее Шэя. Я знала, как нежны его руки, и порадовалась, что последним прикосновением, которое познает Шэй, станет бархатная мягкость его кожи.

Когда Линч спустился, на платформу поднялся Койн. Он вслух зачитал решение суда, но я слушала его вполуха.

«…Несмотря на то что шестого марта 1997 года Исайя Мэттью Борн был надлежащим образом признан виновным в двух умышленных убийствах…

…данный суд вынес приговор Исайе Мэттью Борну, назначив дату исполнения приговора на пятницу, двадцать третье мая 2008 года, и время – десять часов утра…

…приказываю вам исполнить вышеуказанный приговор и казнить через повешение, ведущее к смерти мозга, вышеупомянутого Исайю Мэттью Борна…»

Дочитав, Койн обратился к Шэю:

– Осужденный Борн, вы хотите что-то сказать?

Шэй прищурился, выискивая меня в первом ряду. Смерив меня долгим взглядом, он перешел на отца Майкла. Затем вдруг глаза его метнулись на другую половину шатра, где сидели свидетели со стороны жертвы. Он улыбнулся Джун Нилон.

– Я прощаю тебя, – сказал он.

Занавес тотчас опустился. Доставал он лишь до основания эшафота и был изготовлен из полупрозрачной белой материи. Не знаю, входило ли это в намерения Койна, но мы видели, что происходит по ту сторону, – словно в жутком театре теней. Видели, как на голову Шэю нахлобучили капюшон. Видели, как на шее его затянули петлю. Видели, как двое офицеров, державшие его, отступили.

– Прощай, – прошептала я.

Где-то хлопнула дверь, люк внезапно распахнулся, и тело рухнуло вниз – одним коротким рывком. Шэй медленно повернулся против часовой стрелки, проявив неожиданную грацию – грацию балерины, или октябрьского листка, или кружащей на ветру снежинки.

Я почувствовала, как Майкл взял меня за руку. Очевидно, слов у него не нашлось.

– Вот и все, – шепнул он.

Не знаю уж, что заставило меня взглянуть на Джун Нилон, но голова повернулась будто бы непроизвольно. Она сидела прямо, сжав кулаки с такой силой, что даже отсюда я видела, как полумесяцы ногтей впиваются ей в кожу.