|
Обычно суд отклоняет мои дела и на предварительную борьбу у меня уходит гораздо больше времени, чем на сами разбирательства. Из трех юристов АОЗГС в штате Нью-Хэмпшир я была специалистом по Первой поправке, гарантирующей свободу речи, вероисповедания и организации собраний. Иными словами, на бумаге я казалась большой умницей, а в жизни стала экспертом по написанию писем. Я отстаивала права тинейджеров, которым хотелось надевать в школу футболки с женскими грудями, и юного гея, который хотел привести на выпускной вечер своего возлюбленного; я выступала против копов, которые, как показала статистика, на профилактических проверках останавливают черных водителей значительно чаще, чем белых. Я тратила бесчисленные часы на встречи с местными советами и переговоры с региональными агентствами, просиживала штаны в полицейских участках и школах. Я была камушком у них в ботинках, занозой, которую они не могли выковырять. Я была их совестью.
…Я достала мобильный и позвонила маме в салон. – Ты не поверишь, – сказала я, когда та взяла трубку, – я выиграла дело. – Мэгги, это просто фантастика! Я так тобой горжусь. – Небольшая пауза. – А что это было за дело? – Ну, то, о котором я тебе рассказывала за обедом, помнишь? – Против колледжа, который сделал своей эмблемой индейца? – Правильно не индеец, а коренной американец. И нет, не то. То дело я как раз проиграла. Я говорю о деле с Клятвой верности. И… – Настало время для козыря из рукава. – …думаю, меня сегодня вечером покажут в новостях. По всему зданию суда были наставлены камеры. Я терпеливо выслушала, как мама, опустив трубку, оповещает всех своих сотрудников о том, какая у нее знаменитая дочь. Довольная собой, я нажала «отбой», однако телефон зазвонил, не успела я положить его в сумку. – Как ты была одета? – спросила мама. – В костюме от «Джонс Нью-Йорк». В голосе мамы послышалось сомнение. – Надеюсь, не в тот, что в тонкую полоску? – В смысле? – Ответь. – Да, именно в тот. А что с ним не так? – Разве я сказала, что с ним что-то не так? – А говорить и не нужно. – Я резко вильнула в сторону, избегая столкновения с притормозившей машиной. – Мне пора, сказала я и повесила трубку. В глазах защипало. Телефон зазвонил снова. – Мама плачет, – сообщил отец. – Значит, не я одна. Почему она не может просто порадоваться за меня? – Она радуется, солнышко. Просто ей кажется, что ты слишком часто ее критикуешь. – Я слишком часто ее критикую?! Ты что, шутишь? – Уверен, мама Марши Кларк тоже спросила, в чем она пришла на суд О-Джея Симпсона. – А я уверена, что мама Марши Кларк не дарила своей дочери кассеты с аэробикой на Хануку. – А я уверен, что мама Марши Кларк вообще ничего не дарила ей на Хануку! – рассмеялся отец. – А вот рождественский чулок… Насколько я знаю, он каждый год набит DVD с фильмом «Фирма». Уголки моих губ расплылись в улыбке. Я вдруг расслышала детский плач где-то вдалеке. – Ты где? – На бармицве, – ответил отец. – И мне пора заканчивать разговор, потому что хирург уже косо на меня смотрит, а мне меньше всего хотелось бы огорчать его перед обрезанием. Перезвони мне вечером и расскажи все в подробностях. Мама запишет новости на диск. Я нажала «отбой» и швырнула телефон на соседнее сиденье. Моему отцу, зарабатывавшему на жизнь изучением иудейских законов, всегда удавалось различать серые фрагменты между черно-белыми буквами. |
