Шэй снова просиял. Сбросив тюремные мокасины, он начал восторженно топтать траву босыми ногами. А после нагнулся, собрал измятые стебли и сунул в нагрудный карман своей робы, под которой еще так яростно билось сердце.

– Приберегу, – объяснил он.

3

Я знаю, что Господь не взвалит мне на плечи непосильной ноши. И все же хотелось бы, чтобы он меня не переоценивал.

Джун

За все нужно платить.

Можно встретить мужчину своей мечты, но вы проведете вместе считанные годы.

Можно завести идеальную семью, но она окажется иллюзией.

Можно спасти свою дочь от смерти, но при условии, что в теле ее окажется сердце человека, которого ты ненавидишь больше всех на свете.

Я не могла сразу поехать домой. Сначала меня так сильно трясло, что я даже машину вести не могла; потом, когда более-менее взяла себя в руки, я дважды пропустила свой поворот. На эту встречу я пришла с твердым намерением отказаться от сердца Шэя Борна. Почему же я передумала? Возможно, потому что разозлилась. Возможно, потому что меня шокировали его слова. Возможно, потому что, если мы будем ждать помощи от СОДО, то можем не успеть.

К тому же, заверяла я себя, все это, скорее всего, чистой воды схоластика. Вероятностью того, что орган Борна подойдет Клэр, можно было пренебречь. У него наверняка слишком большое сердце, да и непременно обнаружатся какие-нибудь опасные болезни или следы длительного приема наркотиков.

Тем не менее я ловила себя на шальной мысли: «А если удастся?»

Могу ли я позволить себе надежду? Выдержу ли, если мои надежды вновь разобьет вдребезги этот человек?

К тому времени как я успокоилась и могла взглянуть в глаза Клэр, на город уже опустилась ночь. Я попросила соседку наведываться к нам в дом каждый час, однако от формальной няни Клэр наотрез отказалась. Когда я вошла, она уже крепко спала на диване. У ног ее свернулся калачиком наш пес Дадли. Заслышав меня, он вскинул голову: бдительный караул. «Где же ты, интересно, был, когда у меня забрали Элизабет?» – в который раз подумала я, поглаживая пса между ушей. После убийства я часто держала Дадли, тогда еще щенка, на руках и заглядывала ему в глаза, как будто он мог ответить на все важнейшие вопросы.

Я выключила телевизор, болтавший попусту, и села возле Клэр. Если она примет сердце Шэя Борна, смогу ли я смотреть на дочь и не угадывать в ее чертах его?

Смогу ли я это пережить?

А если не смогу… выживет ли Клэр?

Я примостилась рядом с ней на диване. Не просыпаясь, она прижалась ко мне, и мозаика наших тел собралась воедино. Я поцеловала дочь в лоб, автоматически проверяя, нет ли у нее температуры. Отныне мы обе должны жить так – в постоянном ожидании. Как и Шэй Борн, ожидающий в камере своего череда умереть, мы были заточены в пределы тела Клэр и ожидали ее череда жить. Потому не судите меня, если вам не приходилось засыпать возле больного ребенка с мыслью, что эта ночь может быть последней. Лучше задайте себе вопрос, а вы бы как поступили.

Вы бы смогли отречься от мести ненавистному человеку ради спасения любимого?

Вы бы согласились, чтобы ваша заветная мечта исполнилась, если для этого придется исполнить мечту вашего врага?

Мэгги

В школе я всегда рисовала аккуратные черточки в буквах t и не менее аккуратные точечки над i. Все печатные документы я выравнивала по правому разряду, чтобы текст не казался небрежным. Я делала утонченные обложки, для эссе о «Повести о двух городах» Диккенса смастерила крохотную гильотину, «шапку» на лабораторной о призмах разукрасила всеми цветами радуги, а алую букву А пририсовала к… В общем, вы поняли.

В этом смысле, составляя письмо члену комиссии по исправительным мерам, я снова почувствовала себя школьницей.