Молодая женщина рассмеялась. Она встала с кресла, подошла к брату и взяла его за плечи.

– Что бы вы ни думали, вы пока только маленький мальчик, убежденный в том, что взрослые должны поступать именно так, как он думает. Вы забываете две важные вещи: я люблю вашего отца и очень привязана к тому существу, которое появится на свет. Если вы меня хотя бы немного любите, то это для вас должно иметь значение.

– Вы правда любите отца? Мне трудно в это поверить!

– Он тоже, представьте, не верит! Поэтому изо всех сил старается меня оттолкнуть. И еще потому, что он пока не осознал, что он чувствует ко мне. Но, уверяю вас, настанет день и он снова испытает радость, как в ту ночь, когда мы принадлежали друг другу! Я знаю, как ему вернуть эту радость... и мы будем счастливы! Элизабет успокоится. Скоро она станет женщиной, полюбит... и вернется! И все забудется!

Взяв голову мальчика в руки, она поцеловала его жесткие волосы и тихо повела к двери. Он вышел, опустив голову, не зная, чему верить и что думать, но по-прежнему был несчастлив.

– Китти! – позвала Лорна. – Идите меня раздеть!

Горничная в это время находилась в гардеробной и разбирала вещи Лорны. Она резко встала, сжимая в руках флакончик в серебряной оправе с восточным орнаментом, который она выронила из кармана платья. Раньше она никогда не видела этот предмет, но он внушал ей опасения, объяснить которые она не смогла бы.

– Китти! Что вы делаете? – забеспокоилась молодая женщина.

Положив флакончик туда, откуда он выпал, она поспешила на зов хозяйки, но любопытство ее разгорелось. Это не духи и не ликер. Может быть, лекарство? Но от чего?

Часы в большом вестибюле пробили десять часов. Элизабет появилась наверху лестницы и стала медленно спускаться к ожидавшим ее людям. У входной двери Валентин и Дагэ укладывали ее чемоданы, шляпные коробки на багажник только что подъехавшей кареты Варанвилей. Гийом стоял на крыльце, опершись на свою палку, с непокрытой головой, несмотря на моросящий дождь, и смотрел на них и, казалось, заново переживал весь этот кошмар. В карете сидела Роза, приехавшая забрать ту, которая нуждалась в приюте. Она не вышла из кареты, не желая никого встретить. Гийом ранил ее в самое сердце, и теперь он выглядел в ее глазах как бессовестный развратник...

Элизабет была слишком взволнована, чтобы разговаривать. Она поцеловала братьев, потом Потантена, Клеманс, Лизетту, протянула руку Джереми Бренту, который поклонился ей, тоже готовый расплакаться. Один Артур нарушил это молчание, прерываемое приглушенными рыданиями и всхлипываниями. Бледный, как бумага, он больше не был мальчиком тринадцати лет, а страдающим мужчиной. Его крик раздался как приказ:

– Не уезжай!.. Это несправедливо!

– Тсс, братец!.. Не делай мне больно! И так мне тяжело!

Элизабет в сопровождении Белины, моментально отказавшейся от ухода в монастырь, быстро пересекла вестибюль, поцеловала Дагэ, улыбнулась Валентину, потом, повернувшись к Гийому, сказала:

– Прощайте, отец! Я буду молиться за вас!

Не ожидая ответа и не заметив протянутой к ней руки, Элизабет вместе со своей преданной гувернанткой села в карету. Она расцеловала Розу, нежно обнявшую ее. Это было последнее, что увидел Гийом.

Когда экипаж тронулся под веселые шумы, сопровождающие отъезд: щелканье кнута, равномерный стук копыт, позвякивание удил, Гийом поднял глаза на окно, где стояла женщина, которую он сейчас ненавидел почти так же, как себя. Час тому назад в надежде на ее отказ от претензий он сообщил ей свое решение:

– Я женюсь на вас, поскольку это нужно, но не раньше, чем родится ребенок.