Но уютно свернувшаяся на коленях мужа мадам безмятежно посапывала.

"Ай да Кеша, ай да хлюст, – хмыкнул генерал Потапов. – Умасливает девушку, пока супруга дрыхнет! Планомерно подготавливает к койке, как к необходимости. Про чудных деток начирикал".

"Ловкач, – хмуро констатировал Завьялов. – Но впрочем, мы здесь по другому поводу".

– Зоя, ты спать хочешь?

– Удивительно, но – нет, – улыбнулась раскрасневшаяся девица. – Столько всего нового…, так странно… – Взыгравший материнский инстинкт, умело привлеченный Иннокентием, поправил настроение. Мозг девице вынес.

"Ай да Кеша, – вновь завел Лев Константиныч. – Не только успокоил, но и разбередил нашу красотку!"

– Зоя мне придется ненадолго уехать. Вы тут справитесь?

– Конечно, Борис Михайлович! – верноподданнически подскочило тело Бориса Михайловича, забыв, что на коленях Жюли задремала. – Ой, милая, прости! – оформитель успел подхватить хвостатую супругу за продырявленный обрезок свитера. – Я так неловок…

Мадам оскалилась, зевнула, смешно оттягивая волосатые уши на лысом черепе.

"Порядок, – буркнул генерал. – Жюли проспалась, отдохнула, приглядит за муженьком и Зоей".

Девятнадцать лет назад Михаил и Маша Завьяловы полетели в другой город на свадьбу бывшей сокурсницы. Сынулю Борю бабушке подкинули.

Бориска радовался, прыгал ненормальным щенком над собранной сумкой! Каникулы, каникулы! свободная, только тебе, а не театру, принадлежавшая Леля!..

Самолет родителей Бориса разбился где-то под Саратовом.

В памяти Завьялова навсегда застряло каменное, помертвелое лицо Лели:

– Боренька, садись, мне надо с тобой поговорить… Крепись, сынок.

Потом – тетрадка в клеточку, от начала до конца исписанная двойным, сплетенным вензелем "М М".

Несколько дней, не разгибая головы, одиннадцатилетний подросток, как заклинание – творил. Писал. То, карябая бумагу до дыр, то каллиграфически выписывая. Как некая смертельно больная японская девочка журавликов оригами, он так же, в слепой вере, уписывал тетрадку вензелями, словно это поможет все вернуть…

Вернуть дымящиеся паром, ароматные оладьи по выходным. Маму, маму, маму!!! Прогулки. Шашлыки. Поездки! Море!!

Сильные папины руки. Гантели – не зевай, Бориска, не отлынивай!

"Секретные" мужские разговоры. О том, что дарим маме на Восьмое марта… А у нас в классе новенькая девочка появилась – такая, папка, зануда! но ножки – ничего…

Мудрая бабушка позволила внуку заполнить, искапанную слезами тетрадь вензелями.

Потом выбрала один из них и заказала выбить на общем надгробном памятнике. Тетрадку возложила под надгробие.

Через несколько дней привела внука в другой класс. В другую школу. "Будь мужиком, Борис. Не позволяй себя жалеть, не плачься. Здесь никто н е з н а е т".

Узнали, конечно. Но гораздо позже, когда Борис уже оправился, не попадая под сочувственные, н а п о м и н а ю щ и е взгляды. Не пережил, но выдержал. Поскольку пережить свою память – невозможно никому.

И незачем.

Завьялов стал – "Завянь". Сосредоточенным угрюмым подростком, постепенно о т о г р е т ы м бабушкой.

Сколько себя помнил Боря, Ольга Александровна всегда была чуть-чуть другой, кому-то могло показаться – отстраненной и п р о х л а д н о й. Выскомерной.

В других театральных семьях, Завьялов видел, как бабушки-артистки воспитывают внуков с закатыванием глаз, заламыванием рук.