— Ну как же. Уже и с тобой начал.

Репетитор провел теплой ладонью по моему лбу, отвернулся и зашагал наискось через Шиллебекк.

Великий режиссер решил, что это уже чересчур, разогнал зевак, чтобы оставили его в покое, но они вернулись, назойливые и смущенные, подходили все ближе и ближе к прожектору, будто моль, того гляди, пальцы себе обожгут, и в конце концов режиссер сдался, подозвал бедняг актеров, погасил лампы и погрузил наши улицы в их обычную темноту.

На следующую ночь пришла мама. Пришла она, когда мне снилось, что кто-то поменял в городе все таблички с названиями улиц. Нильс-Юэльс-гате стала Мункедамсвейен. Вергеланнсвейен стала Вельхавенсгате. И так без конца. А когда народ проснулся, оказалось, все живут по чужим адресам, и они не находили дорогу, и к ним никто добраться не мог. Единственное, что осталось по-прежнему, — это Август-авеню, Хакстхаузенс-гате, 17, и «Музыка и ноты» Бруна, поскольку эти адреса могу поменять только я один. Мама села на край кровати, положила руку мне на лоб. Проявила меня, не спрашивая, хочу я этого или нет. Бережно вытащила меня из этих сновидений. Мама опять была волшебницей.

— У тебя был жар, — сказала она.

— А ты опять была в темной комнате.

— Откуда ты знаешь?

— По запаху чую, — ответил я.

Мама улыбнулась.

— Летние фотографии скоро будут готовы. Хочешь посмотреть?

— Нет.

Мамин голос, тихий, озадаченный:

— Нет? Не хочешь?

— Нет, — сказал я.

— А они получились превосходно. Особенно та, где ты на вышке для прыжков. Вместе с Эдгаром. Ты самый загорелый из всех.

— Откуда ты знаешь? Фотографии-то черно-белые.

— В этом году они цветные.

— Не хочу я их смотреть.

Мамина рука вдруг задрожала. И тотчас опять успокоилась.

— Все хорошо, — прошептала она. — Жара больше нет.

Тут что-то произошло, то есть, вернее, не произошло.

Я открыл глаза, огляделся.

— Слышишь? — спросил я.

— Что?

— Совсем тихо.

Секунду-другую мама прислушивалась.

— Да, в самом деле.

Во всем доме ни звука, ни от камней, скользящих по навощенному линолеуму Тома Кёрлинга, ни от бутылок, катающихся по овальному столу Гундерсена, а главное, не слышно свиста, совсем не слышно, ни малейшего писка, Свистун больше не свистел, последнее «que sera sera» слетело с его губ, и домашнюю оперу сняли с афиши.

Прибежал и отец, встревоженный кассир в пижаме.

— Что происходит? Мальчик заболел? Надо вызвать врача?

Мама повернулась к нему, покачала головой:

— Ты разве не слышишь?

— Нет. А что?

— Тихо совсем.

Отец остановился, глянул по сторонам и широко улыбнулся, будто обнаружил доселе неведомую цифру, за пределами всех рядов.

— Ты когда-нибудь слыхала такое?

Теперь мы можем спать в Шиллебекке как ангелы в раю.

Свистун наконец утихомирился.

Позднее нам рассказали историю, которую вскоре знала вся округа, правда в весьма разных версиях, потому что, хотя конец в принципе всегда был одинаков, рассказы разнились касательно точного развития событий, их примечательного хода, но вот этот вариант, во всяком случае, мой, и я могу за него поручиться где угодно и перед кем угодно: Свистуна жестоко избили. В тот самый день. По обыкновению, он пошел к Западной дороге. Любил стоять на Ратушной площади и свистеть. Дело в том, что там совершенно особенный резонанс, а вдобавок он мог потягаться с самим фьордом, если говорить о силе и упорстве. У светофора, между винным магазином и американским посольством, ему пришлось остановиться: горел красный свет.