— Садись голубушка, — суетился дед, расчищая для гостьи место.

Дядька Аггей вел себя как старшеклассник, впервые пригласивший домой любимую девушку. Не знал куда усадить, чем угостить. А уж Евдоха… «Страшна, как финская война…» — говаривала покойная бабушка. Одно хорошо, рот не открывала, а скромно вытаскивала из чугунка рыбу и ела. От колбасы и консервов отказалась.

После очередной чарки она показалась привлекательнее. Ну водка еще и не то творит. Даже когда увидел, что из-под подола у «девушки» торчит копытце…

— Цто, не видал? — ехидно поинтересовался старик.

— Не видал, — честно признался я. — Русалок видел, леших, оборотней, а вот кикимор — ни разу.

— И где же ты их видел, русалок да оборотней? — заинтересовался дед.

Я решил повременить с откровениями и перевел разговор:

— Дядька Аггей, а ты так и не рассказал, где с Иваном Васильевичем познакомился…

— Тогда доставай скляницу, — насмешливо потребовал дед. — У тебя там не одна лежит, в котомке-то…

«Вот, зараза глазастая!» — подумал я, но пошел за новой бутылкой. Дед, выпил чарку, начал рассказ:

— Иван Васильия на богомолье в Кириллов монастырь царицей молодой, Анастасией Романовной и детенышем пришли. Опосля того, как царевич-то утонул, очень они убивались. На своей-то лодье, с которой робятёнок упал и утоп, обратно царица вертаться не хотели. Так архимандрит приказал им новую дать. А я в это время загребным на монастырской лодье служил. Сам-то не монастырский, вольный. Нанимался лодьи по Белому озеру водить и кормчим ходил по Шехони, — уточнил Аггей и выпил еще одну чарку. Крякнул, занюхал прядью Евдохи и продолжил: — Вот значит, вел я лодью от Кириллова монастыря до самого Углича, откуда сухой путь до Москвы идет. А там царь возьми, да и скажи: «Давай, мол, Аггей, переходи ко мне. Будешь кормщиком царским!» А я, возьми, да и согласись. Так и остался служить. С тех пор, ежели царь куда плыть надумает, то я — завсегда на лодье был. Так, до самой смерти Иван Васильича и служил.

— Стоп-стоп! — загорелся я. — Ну-ка, расскажи дедушка поподробнее.

Кажется, подвернулся случай раскрыть одну из загадок истории: почему же погиб наследник русского престола?

— А ты не «нукай», — обиделся дед. — Не запряг еще. Да и молод больно, чтобы «нукать».

— Ладно, дедушка, — примирительно произнес я. — Не сердись. Ну брякнул, не подумавши.

— Ничего, по молодости-то все дураки, — остыл старик.

— Мне, между прочим, сорок лет, — хмыкнул я.

— Младенец! — заржал дед. — Вот ежели бы, как мне, пятьсот…

— А ва-ааще, в натуре, — что такое твои пятьсот лет? Фигня! — сказала кикимора с интонацией старшеклассницы.

Того и гляди, заявит: «Забей!» Может, нынешние школьницы нахватываются словечек у кикимор?

— У нас года по-другому счисляют. Не по тому, сколько раз зима будет, а сколько — лето. У нас так — появился, пожил и исчез. Вот и все. А считать… — махнула рукой кикимора. — Я даже полюбовников своих не считала, сколько их было.

— Много, — горестно вздохнул возревновавший дед и обреченно взмахнул рукой.