— Потому, что нищий потонул…

— А живого вытащили, — продолжил я нелепую присказку, обдумывая — поверит мне генерал или нет. Не стоит ли взять с собой «останки» для отчета?

Решив, что не стоит, вернулся за вещами.

— Пули-то утоплю потом. А ты вот что… — застеснялся старик. — Не можешь хлебца оставить? Хотя бы немного?

Стало стыдно. У меня же лежат две буханки хлеба. Мог бы и сам догадаться, что старику осточертело есть сушеную рыбу с гнилыми желудями.

— Извини, дядька, — покаянно вздохнул я, протягивая старику буханку.

— Не-не, — испуганно замахал он руками. — Всю не возьму, тебе еще идти. Ты мне попробовать дай…

Старик отрезал от буханки небольшой ломтик и, держа его двумя руками, как великую драгоценность, поднес к лицу. Понюхал. Потом, зажмурившись от удовольствия, стал есть. Тщательно прожевал, не уронив ни одной крошки.

— Ну вот, — просветленно сказал он. — Может быть, ясно-понятно, и не приведется больше хлебушка-то поесть. Только скажи, Олежка, — старик жалостливо покосился на меня, — у вас там что — с зерном плохо?

— Почему — плохо? — оттопырил я нижнюю губу. — Вроде, неурожаев не было.

— А чего же в хлеб опилки добавляете?

Удивившись, я отрезал еще по ломтику. Один взял себе, а второй протянул деду. Тот отказываться не стал. Жевал с видом дегустатора, смакующего новый продукт.

— He-а, точно, опилки добавлены, — убежденно сказал старик. — Их, ясно-понятно, немного. И растерты в пыль. Но опилки — они опилки и есть.

На мой вкус — хлеб как хлеб. Всю жизнь такой ем. Хотя вроде бы целлюлозу действительно добавляют в муку… А целлюлоза из чего? Правильно — из опилок. Так что — крыть было нечем. Но разговор о хлебопродуктах угас сам собой, потому что в избушку зашла Евдоха.

— Ну когда выходим? — строго спросила кикимора.

— А что, ты с нами? — удивился я.

— Не она с нами, а ты — с нею, — уточнил дед. — Тебя Евдоха поведет. А мне, ясно-понятно, — рыбу ловить надо. Так что — давай прощаться. И «гасило» свое держи поближе. Ну в добрый путь…

Вначале Евдоха вела меня берегом. Потом через болото. На своих копытцах (гораздо меньше лосиных!) кикимора шлепала по трясине как эльф по сугробам. Я тащился следом, проваливаясь — то по колено, а кое-где и по пояс. Время от времени Евдоха вытаскивала меня на твердую поверхность. Без этой копытистой барышни я бы точно ушел вниз, до встречи с археологами будущего. Еще через несколько часов, когда я уже был согласен на консервацию в торфе, как пьяный викинг, кикимора буркнула: «Привал».

Я плюхнулся на мокрую хлюпающую землю и попытался отдышаться. Кикимора выбрала кочку и блаженно задрала ноги кверху. Подол сарафана тоже задрался. Естественно, что нижнего белья не оказалось. А дед-то был прав. Копыта у Евдохи были там, где положено находиться ступням. Все остальное…

— Ндравлюсь? — кокетливо поинтересовалась кикимора.

— Жутко, — кивнул я.

— А что — жутко-то? Жутко ндравлюсь или, — прищурилась она, — от меня жутко?

— И то, и другое, — честно ответил я. — И нравишься ты мне, и жутко.

— Молодец, — похвалила она. — Вижу, не врешь. А меня — хочешь?

Однозначного ответа у меня не было. Возможно, после бутылки водки и копыта бы не смутили… А когда сидишь в болотной жиже в мокрых штанах, все фривольные желания улетают куда-то.