На этот раз у нее все было иначе. Ощущения рождались медленно и плавно из той откровенности, из той глубокой прочувствованности, что сопровождала взаимный обмен ласками. В дарованной ей нежности ощущались деликатность и умудренность. Доминик был подобен солнцу, чье тепло утопало в ее теле, расплавляя его, смешиваясь с ним. Он разрушил ее защитную броню и проник глубоко в душу, растворяя ее страхи, превращая их в страсть, как тающий лед в ручейки. Конвульсии стали неукротимы и так глубоки, что у нее зазвенело в голове. Ей захотелось плакать; она обвила руками его гладкую мускулистую спину и не отпускала, крепко держа его в своем теле. Это был ее звездный час, последнее мгновение!

Молчаливый, сосредоточенный, он ждал, когда настанет желанное для нее расслабление. И тогда он выскочил, чтобы ненароком не сотворить ей дитя. Обвив ее руками, он вплотную притянул ее к себе и так держал. Она лежала притихшая, прислушиваясь, как бьется его сердце.

«Вы влюбитесь... – вспомнила она. – Ваше сердце будет разбито».

Увы и ах! Она уже влюбилась, а ее сердце было разбито давно! Но Доминик должен уехать в Англию – в противном случае Джерроу Флетчер увидит его в Инвернессе, на виселице, а еще прежде будет истязать его в темнице. Итак, он уедет, и тогда их будут разделять более ста миль, и для нее не останется ничего, кроме как сесть на корабль и плыть на запад. Судьба перенесет ее за океан, где не будет «Страны молодости», а останется лишь вдребезги разбившееся сердце.

Внезапный порыв ветра принес холод. Доминик сел и укутал ее своим пледом, чтобы посвежевший воздух не кусал ее обнаженную кожу. Температура в пещере резко падала, хотя снаружи по-прежнему голубело небо.

– Боже праведный, снег! – воскликнул он.

Окруженная теплом, она смотрела, как за входом в пещеру дрожит воздух и плывут белые хлопья. Крошечные снежные сугробы вбивались серебристыми клинышками между вереском и цветами.

– Снег не пролежит долго, – сказала она. – Земля еще не успела остыть.

Ветер неожиданно переменился, и взбудораженные хлопья начали покрывать колокольчики, пока каждый из голубых чепчиков не склонился к земле. Тонкие стебельки перегнулись пополам. Снег быстро таял, и в наполовину исчезнувших заносах блестели кристаллики льда.

Доминик поцеловал ее в макушку.

– Когда Калем однажды рассказал мне о таком снегопаде, я принял это за шутку.

– О, это не такое уж необычное явление в наших горах. Природа чувствует, когда цветы получают слишком много солнца, и тогда она насылает на них снег и лед, чтобы спрятать их в кружевных покоях.

– Подобно старой даме, оберегающей свое лицо?

– Если хотите. – Кэтриона нежилась, тая от прикосновения его рук, пусть даже на очень короткое время защищающих ее от пустоты.

От снега на земле осталась лишь легкая наледь не более чем в четверть дюйма. Пока она медленно исчезала, каждый блестящий кристаллик мигал всеми цветами радуги. Колокольчики один за другим сбрасывали свое холодное бремя и расправлялись как пружинки. Наконец небо заблестело и засияло яркими красками. Через весь голубой свод, словно эхо драгоценных камней изо льда, перекинулась огромная волшебная арка.

– Радуга! – В голосе Доминика зазвучало благоговение. – Божье обещание надежды. Мне кажется, я мог бы полюбить эту землю. Вы слышите меня, Кэтриона?

Тревога прервала ее блаженство.

– Вы должны возвращаться в Англию. Поезжайте туда, где не будет опасности, не то вас арестуют, и вы исчезнете в неизвестности в каком-нибудь подполе.

– Вы отказываетесь от надежды? – вкрадчиво спросил Доминик, поддразнивая ее. – Может, нам навсегда остаться в этой пещере?

– Здесь тоже нет ничего вечного для нас.