Доминик чуть отступил, во взгляде его мешались желание и боль.

— Я твоя жена, Доминик, — тихо сказала Кэтрин. — Я принадлежу тебе, все остается по-прежнему, помнишь, как было в таборе. Я — твоя, и ты волен делать со мной, что пожелаешь.

Кэтрин сделала шаг ему навстречу, обвила руками его шею. Кожа его казалась горячей, черные его кудри были шелковистыми, мягкими.

— Я хочу тебя, — прошептала Кэтрин, и Доминик, сам того не желая, сжал ее в объятиях. Губы его приникли к ее устам. Тепло его тела, его жар, его огонь согревали ее. Он погрузил пальцы в ее рыжие волосы, вынул шпильки. Золотая волна упала Кэтрин на спину. Она чувствовала телом его восставшую плоть, и сейчас ей больше воздуха, сильнее жизни хотелось почувствовать его внутри себя, глубоко-глубоко.

Доминик сжимал ее ягодицы, раздвигал языком зубы, еще сильнее распаляя ее страсть. Но внезапно остановившись, он оттолкнул ее.

— Ты ведь все подстроила, признавайся! — Глаза его сверкали гневом.

— Да.

— И вчера ты не падала.

— Нет.

— Ты знаешь, что я чувствую, но ты заботишься лишь о собственном удовольствии.

— Я твоя жена.

— Жена? — язвительно переспросил он, больно сжав ей плечо, и брезгливо поморщился. Кэтрин стало стыдно. — Но ты ведешь себя не как моя жена, а как шлюха.

Кэтрин отшатнулась, пораженная жестокостью его слов. Доминик отпустил ее, и она едва не упала. Он бросил ей халат, и Кэтрин трясущимися руками натянула его на себя.

— Ты хорошо разыграла публичную девку, моя радость, — сказал он, глядя на нее так, как смотрят на шлюху, не скрывая ни желания, ни презрения, — но я мечтал о жене. — И повернулся к двери.

— Доминик! — крикнула Кэтрин, схватила его за руку. — Доминик, пожалуйста, не уходи!

— Рано или поздно это должно было произойти. Может быть, так даже лучше. — Выдернув руку, он вышел, хлопнув дверью.

Кэтрин стояла, тупо глядя на дверь. Время остановилось. Снова и снова в ушах ее раздавался грохот двери. Не сразу она поняла, что кто-то быстро спускается по лестнице. Доминик!

Запахнув тонкий халатик, Кэтрин подошла к окну. Она ни о чем не думала, ничего не чувствовала, была, словно марионетка, которую дергают за веревочки. Повинуясь велению той же неведомой нити, что привела ее к окну, она повернула голову, чтобы видеть дорогу, ведущую из усадьбы. По ней скакал всадник на сером коне. Она смотрела ему вслед, пока он не исчез за поворотом. Потом села на подоконник, поджав пол себя колени, так же тупо глядя в том направлении, куда скрылся всадник. Что, что она сделала не так? Где допустила ошибку? Вела себя, как шлюха? Но она должна была попытаться. А оказывается, мужчина ждет от своей жены иного поведения, чем от любовницы. Теперь, когда она поняла, было уже поздно,

Обхватив колени руками, она смотрела вдаль, на дорогу. Огни стали гаснуть. Поместье погружалось в сон. В комнате становилось холодно, но Кэтрин было все равно. Пусть! Заледеневшей до бесчувствия, ей было легче пережить навалившееся горе. Где он сейчас? Впрочем, это и так ясно.

Доминик презирает ее. Она ему не нужна. Сейчас он держит в объятиях другую. Кэтрин закрыла глаза. Сон стал бы спасением, но она не могла уснуть.

Часы на каминной полке пробили час, потом два, потом три, а Кэтрин все сидела на подоконнике, глядя туда, куда отправился Доминик.

Скорее всего он ни капельки ее не любит. Она это просто придумала. Сочинила себе сказку. А она? Она обожает его. И дядя Гил был прав. Она готова умереть за него, пусть даже он не испытывает к ней ничего, кроме презрения. Господи, за что? Почему? Глупая сказка про разбитое сердце.