Вот тогда-то Лантин и предложил ей затянуться из трубочки с длинным чубуком, сделанной из слоновой кости, которую он держал в руке. Резная чашечка цвета хризантем была набита опиумом, черным как ночь.

Лантин зажег ароматное зелье и передал трубочку ей. Даниэла сделала затяжку. Чубук был очень приятным на ощупь. Конечно, в программу обучения в Высшей школе КГБ, которую в свое время закончила Даниэла, входило знакомство с наркотиками. Преподаватели описывали очень подробно эффект, производимый различными наркотическими веществами на мозг, нервную систему, координацию движений и так далее. Но пробовать, разумеется, не давали. Ну а когда она начала работать в органах, то ей и подавно было не до этого. Аналитическая работа требовала ясности мысли.

Они докурила трубку, передавая ее друг другу. Лантин вернулся к стряпне, а она возобновила чтение. Ноздри приятно щекотал запах свежей кинзы, чеснока и перца, доносящийся с кухни. Опиум обострил ее восприятие мира, дал возможность одновременно читать книгу и думать о посторонних вещах. Мягкая кожа кресла, сначала холодившая ее снизу, теперь казалась теплой, как губы любовника. Она. заерзала. Да и сюжет книги, что она читала, тоже действовал возбуждающе.

Запах кожи, такой мужественный, смешиваясь с запахами лантинской стряпни, создавал какое-то странное ощущение цельности, которого Даниэла не могла себе объяснить. Йинь и янь -мужское и женское начало.

Ее решимость порвать с Лантиным колебалось в ее сознании, как пламя свечи на ветру. По правде говоря, ей нравились вещи, которые он ей дарил. В них был приятный аромат декаданса. Вот, например, это ее домашнее платье было абсолютно декадентским. Оно ласкает тело при каждом движении. Да и сам Лантин был декадентом до мозга костей, и это странным образом тоже ее возбуждало. Возвышенная музыка Моцарта ласкала ее слух, как проза Реже — мозговые извилины.

Она буквально купалась в море эмоций, раскрепощающих ее желания. Не было ни вчера, ни завтра. Только бесконечно длящееся здесь и теперь.

Она глотала страницу за страницей, пока не услышала голос Лантина:

— Подымайся.

Она повиновалась.

Ее глаза, хотя и порядком остекленевшие, поймали похотливый взгляд, который он бросил на ее вздернутые груди, соски и живот, просвечивающие сквозь тонкий шелк. Высокие каблуки создавали впечатление, что ноги, облитые шелковыми чулками, бесконечны как вселенная.

Лантин сменил пластинку.

— Ты проголодалась?

— Еще бы!

— Тогда пошли.

Она двинулась, но Лантин изменил направление ее движения, и скоро они уперлись в книжный шкаф.

— Покажи руки.

Она выполнила требование и, даже не успев сообразить, что происходит, услышала клик-клак защелкнувшихся на ее запястьях очень изящных, никелированных наручников.

Даниэла вытаращилась на него, ничего не понимая. Если бы он сказал: «Подыми руки», — она бы могла догадаться о его намерениях, особенно учитывая величину бугра, образовавшегося спереди его брюк. Она подумала, что это, наверно, больно, когда член вот так упирается в жесткую материю.

— Повернись.

Казалось, она была не в силах даже пошевелиться. Потом почувствовала его грубые руки на своих плечах, разворачивающие ее лицом к стеклянной дверце шкафа. Схватив ее скованные руки за цепочку, он поднял их вверх так, что Даниэла едва касалась пола. Он фактически подвесил ее на крюк, вделанный в одну из полок.

— Мы будем есть через пару минут.

Ее платье от Диора было тотчас же задрано. Звук расстегиваемой молнии на джинсах корябнул по мелодии Моцарта. Шрам, увечащий прекрасное лицо.