— Верно, — кивнул Лин.

— Эффект убывающей отдачи… — напомнила Ходжес.

— Ах да… Это просто вот что: если у вас относительно малое число адресов — так в кибернетике называют места, куда попадут ваши данные, — пояснил он, заметив непонимающий взгляд Джимми, — тогда лучше обойтись фотографическим, то есть линейным, хранением. Потому что нужно очень много битов голографической информации, прежде чем изображение станет чем-то больше…

— …зловещей тени, привидения, призрака, смутного очертания чего-то неопределенного и нематериального.

Все поглядели на Ходжес.

— О чем вы, Эвелин?

— О Римкине. — Она отодвинула стакан, чтобы Мак не наполнил его доверху. — О бедном безумном Римки.

— Он не безумен, — возразил Джонс. — Возможно, у него нервный срыв, что очень плохо. А так он гений, настоящий гений. Вчера он все-таки обыграл меня в го. Иногда я боюсь, что такого рода ситуации — профессиональный риск.

— Да, Джонси. — Она горько улыбнулась и отхлебнула из стакана. — Именно это я и называю безумием.

— Ты первая начала разговор про разломанные голограммы, — сказал Лин. — Почему, Эвелин?

Пламенеющий свет утренней пустыни превращал стакан в ее пухлых пальцах в драгоценный камень.

— Помните голову, упавшую с фриза? Она раскололась, и трещина прошла посередине глаза. Римкин просидел над ней с фонариком всю ночь, смотрел картинки в треснувшем глазу. — Она поставила стакан на стол.

После недолгого молчания доктор Смит спросил:

— А ты заглянула в этот глаз?

Эвелин Ходжес кивнула.

— И?.. — спросил Мак.

— Как ты и сказал, Лин. Изображение было цельным, но слегка размытым, нечетким. Подозреваю, и с ходом времени там было что-то не совсем ладно. Вот и все.

Мак подался вперед, недовольно засопел и принялся выколачивать трубку в тарелку с промасленными крошками.

— Давайте закончим измерения. — Он сунул трубку в карман. Перископ убрался. — Если он проторчал там всю ночь, значит будет спать до вечера.

V

Но все получилось совсем не так.

Через двадцать минут после их ухода Римкин, преодолевая действие лекарства, очнулся.

Он по-прежнему не знал, где находится. И где ему следует быть. Голова болела так, будто от нее откололся кусок. Все тело ныло. Он сполз с постели и попытался сфокусировать взгляд на столе, но вокруг всех предметов сиял ореол, как при спецэффектах в старых цветных фильмах.

Джимми сидела на нижней ступеньке и читала. Она осталась (правда, без особой охоты) подежурить с больным.

Трах-тара-рах!

По лестнице к ней катился Ричард Нильсон. А на верхней ступеньке стоял голый Римкин. Джимми отпрыгнула, и бюст грохнулся на ее машинку для чтения.

— Римки, что с тобой?..

Первые три ступеньки он преодолел медленно, семь быстро и две последние снова медленно. Пока Джимми раздумывала, попытаться ли удержать его силой, он прошел через двойные двери к шлюзам. Она бросилась за ним — две бронзовые ручки повернулись и щелкнули. Джимми налегла плечом, но под имитацией орехового шпона была арматурная сталь.

В шлюзе Римкин нащупывал застежки скафандра и думал: жарко. Снаружи жарко. Дважды он ронял скафандр на решетчатый пол. Вареная… Вареное что-то. Без скафандра землянин сварится в этой пустыне. Но ему-то что об этом беспокоиться? Римкин по-прежнему не знал, кто он на самом деле, но улицы с флагами, где изящные жители выгуливают переваливающихся на ходу животных с глазами цвета крови, ждали его в знойном городе, пыльном городе, где с высоких фасадов из марсита смотрят на сухие каналы резные головы.