Серебристые шипы зашипели под ветром.

— Изменяются чувства. — (Камни висели, словно Плеяды, между грудей Гильды.) — Или ты находишь в себе силы признать, что они были такими всегда.

Вондра оглядела поросший мхом плоский выступ.

— Иди сюда, сядь рядом.

Она опустилась на корточки.

Гильда устроилась рядом, плечом ощущая тепло голой руки, так близко, что трава между подошвой ее сапога и ногой Вондрамах сбилась в пучок.

Вондра смотрела на воду, на алые осколки света. Теперь она тоже сидела, упираясь ладонями в скалу позади себя.

— Однажды, — промолвила она, вытянув ногу и покрутив ступней, — у меня был ребенок.

— Ты женщина, обладающая властью, — тихо заметила Гильда. — Возможно, самая могущественная во Вселенной. На свете осталось мало того, чего бы ты не попробовала.

— Вздор, — ответила Вондра. — Если бы я отчетливо не представляла себе, насколько Вселенная велика, насколько она больше меня, то никогда бы не справилась с той властью, которой обладаю. Ты говоришь о воспитании детей. Я расскажу тебе, что это значит в реальности, в самых идеальных условиях, которые дает власть. Отец, мать, сын? Мы знаем, что можно обойтись одним родителем. Сын? Мне в голову не приходило дать жизнь мужской особи. И поскольку семья — это естественное состояние, я следовала моим естественным инстинктам. И я создала дитя… дитя, которому было предначертано стать творцом, великим скульптором. В те времена я увлекалась скульптурой. Поэтому я наделила его всем, что можно извлечь из наших знаний о пространстве и строении материалов, а также записала в его меметосомы трехтысячелетнюю историю ваяния. Но поскольку мой интерес к этому проекту был, как и все остальное, преходящим, я задала кодирующую последовательность нуклеотида, которая ограничивала жизнь моей дочери семью минутами. Ей предстояло последовательно перейти от юности к зрелости и старости за отрезок времени, равный дыханию. — Унизанные кольцами и лишенные колец пальцы Вондры уцепились за теплый влажный камень.

Слушая ее, Гильда втянула голову в плечи.

— Я стояла у смотрового стекла и наблюдала, как открывается дверь матки. Моя дочь выкатилась на подстилку, куда я сложила все орудия и материалы, которые могли ей пригодиться: резцы, молотки, глину, а еще механический множительный аппарат, запрограммированный на любое искажение. Ее протезы были установлены внутриутробно, их крепления регулировались сами, по мере ее роста. Мокрая, в налипших остатках от плодной оболочки, она немедленно завертелась на месте, ловя воздух, толкаясь, падая, ее руки изгибались, на глазах становясь сильнее, взгляд фокусировался, бескостная голова на тонкой шее пульсировала и сотрясалась, дыхало втягивало распыляемые теплые газы, несущие питательные вещества, гормоны и энзимы, которыми я не наделила ее генетически. Она уже начала сочиться желтой слизью — результат избыточного метаболизма, который совершался в ее теле весом не более тридцати фунтов. Ее искусственные конечности изгибались, на мгновение я решила, что присоски не приклеятся к черной пластмассовой поверхности подстилки и ей суждено стать калекой! Но нет, обошлось, она могла передвигаться, могла подтянуть свое тело вперед, к инструментам, глине, дереву, проволоке, стекловолокну и камню. Могла склониться над инструментами и материалами, коснуться их, ощупать — чем и занялась с внезапно пробудившейся жадностью. За минуту с половиной она достигла половой зрелости: кожистая сумка на животе переполнилась и раздулась, обратившись в прозрачный шар. Вены и капилляры подрагивали на мембране. Кажется, за минуту до того, как она достигла предельного размера, она повернула голову ко мне — я вперилась в стекло, обхватив лицо растопыренными пальцами.