– Извиняюсь. Надо отлить.

– А с тобой что такое? – спросила она нестойкого Люфера.

– Что со мной такое? Сегодняшняя давалка не дает. Вчерашнюю захомутала главная чайка города. – Его ширинка с шорохом отворилась. – Ладно, я отлить хочу. – Ланье он кивнул: – Ты оставайся, милочка. А вот он пускай уйдет. У меня заскок такой. При мужчинах не писаю.

– Да иди ты нахуй, Тэк, – сказал он и зашагал по крыше.

Она нагнала, опустив голову и так булькая, что он решил, она плачет. Тронул ее за плечо, и она взглянула на него посреди сдавленного смешка.

Он раздраженно фыркнул:

– Идем отсюда.

– А Джек? – спросила она.

– Чего? Да нахуй пошел Джек. Мы его с собой не берем.

– Это конечно; я не о том… – И пошла следом за ним к лестнице.

– Эй, Тэк, спокойной ночи, – окликнул он. – До скорого.

– Ага, – сказал Люфер из дверей хижины, уже заходя внутрь: шерсть у него на плече и на виске вспыхнула в контровом свете.

– Спокойной ночи, – эхом повторила Ланья.

Железная дверь заскрежетала.

На один марш спустившись во тьму, она спросила:

– Ты злишься на Тэка… за что-то? – А потом сказала: – Ну, он иногда чудит. Но он…

– Я на него не злюсь.

– А. – Их шаги буравили тишину.

– Он мне нравится. – В тоне решимость. – Да, он хороший мужик. – Высоко под мышкой – тетрадь и газета.

Ланья в темноте сплела с ним пальцы; пришлось притянуть ее ближе, чтобы не упала тетрадь.

Спустя еще марш Ланья вдруг спросила:

– А тебя парит не знать, кто ты?

Спустя еще один он ответил:

– Нет. – И, услышав, как заторопились ее шаги (а его заторопились, чтобы не отстать), заподозрил, что и это, как его руки, ее заводит.

Она быстро и уверенно провела его подвальным коридором – теперь бетон был холоден – и наверх.

– Дверь тут, – сказала она, выпуская его; и шагнула прочь.

Он вообще ничего не видел.

– Всего несколько ступенек. – И она двинулась вперед.

Он неуверенно взялся за косяк, заскользил босой ногой дальше… на половицу. Выставив локоть, загородил лицо тетрадью с газетой.

Впереди и внизу она сказала:

– Ну ты где?

– Осторожно, там край, – сказал он. Полступни свесилось с доски. – И крюки эти, сука, мясные.

– А?.. – И она засмеялась. – Нет, это через дорогу!

– Да хера с два, – ответил он. – Я сегодня утром выбежал отсюда и чуть сам себя на крюк не насадил.

– Ты, наверно, заблудился, – она всё смеялась, – в подвале! Пошли, тут только лесенка вниз.

Он нахмурился в темноте (а в мыслях: на этом перекрестке был фонарь. Я видел с крыши. Почему ничего не видно…), отпустил косяк, ступил… вниз; на другую доску, которая заскрипела. Он по-прежнему выставлял руку перед лицом, готовясь к колыхающимся зубьям.

– Один коридор в подвале, – объяснила Ланья, – идет под мостовой и до двери грузового подъезда напротив. Со мной первые разы, когда я приходила к Тэку, тоже так бывало. В первый раз вообще кажется, что крышей едешь.

– Чего? – переспросил он. – Под… мостовой? – И опустил руку.

Может быть (версия пришла на ум, и от нее полегчало, как от свежего воздуха в этих задымленных проулках), он смотрел с крыши не в ту сторону; вот почему нет фонаря.