– Я несколько изгваздался, – согласился он. – Мне бы не помешало помыться, когда тут закончу.

– Разумеется, – сердечно повторил мистер Ричардс. – У меня есть бритва – можете воспользоваться. Мэри вам полотенце даст. Разумеется.

– В этой комнате… – Миссис Ричардс прислонила фотографию к стене и теперь пыталась открыть дверь. – Я не знаю, что у них тут.

Он подошел и взялся за ручку. На несколько дюймов толкнул дверь – что-то заскребло. Еще несколько дюймов – и удалось заглянуть:

– Мебель, мэм. По-моему, вся комната забита мебелью.

– Ох батюшки…

– Я могу пролезть и все вытащить.

– Вы уверены?..

– Может, вам всем пойти вниз? А я тогда начну. Сделаем чисто-опрятно. Сейчас бардак. Показывать особо нечего.

– Пожалуй…

– Пойдем, Мэри. Пусть мальчик приступает.

Он вернулся в гостиную и принялся сгребать бумагу на одну половину.

– Бобби, ну-ка уйди оттуда. Не ищи себе на голову неприятностей.

– Ну ма-ама…

Дверь затворилась:…мальчик? Впрочем, он привык, что его лет никто не угадывает. (И куда, по их мнению, я должен деть всю эту дрянь!) Он повернулся и сандалией еще на что-то наступил. Распинал бумагу: вилка.

Он отложил тетрадь на стул, который миссис Ричардс поставила прямо, и взялся сворачивать оберточную бумагу пачками в квадратный ярд. Можно выйти на балкон и сбросить оттуда. Ангельский пух цвета говна? И мебель туда же: тр-рах! Нет, как-то не катит. Отволочь хлам к лифту, отправить странствующую меблирашку в полет до подпола. Сражаться с нею в подвальном мраке? Бить об стены, стучать в пол? Тоже не пойдет. Сдвинуть на одну сторону, подмести и помыть, сдвинуть на другую. Сжечь посередке? А она рассчитывает на что?

Так или иначе, спустя десять минут пол наполовину очистился. Он уже обнаружил на черном (с белыми прожилками а-ля мрамор) виниле блюдце, затянутое пленкой сохлого кофе; «Тайм» с помятой обложкой, которую он узнал, – номеру несколько лет; какие-то тряпки в коросте краски…

От стука он подскочил.

Джун окликнула:

– Это я тут…

Он открыл, и она вошла с бутылкой колы в одной руке и тарелкой с сэндвичем в другой. У сэндвича в боку дыра. Джун сунула все это ему и сказала:

– Пожалуйста, не говори ничего про вчера у бара! Пожалуйста! Пожалуйста, а?

– Я твоей матери ничего не сказал. – Он взял тарелку и бутылку. – Я ж не буду тебя подставлять.

– Про это они не знают ничего!.. В газете были фотографии, но моего имени не назвали… хотя все знают и так!

– Понял…

– Они на эти фотографии смотрели, мама с папой. Смотрели, а меня не узнали! Ой, я думала, я умру… плакала. Потом уже. Ой… – Она сглотнула. – Мама… тебе прислала. Подумала, может, ты есть хочешь. Умоляю, ничего не говори!

– Не скажу. – И рассердился.

– Ты как будто нарочно у меня на нервах играл. И это было ужасно!

Он отпил из бутылки.

– Ты его нашла? Джорджа Харрисона? – Газированная, но не холодная.

Она прошептала:

– Нет…

– На что он тебе сдался-то?

И заухмылялся от ее совершенно беззащитного взгляда.

Отставил тарелку на стул, поразмыслил, стоит ли принимать подношение, которое, по всему судя, уже отвергали; затем взял сэндвич и разодрал дыру зубами. «Спам». С майонезом.

– Он там был. Зря ты слиняла.