В Парголове к нам присоединилась пара солдат из спецвойска, вроде как дополнительная охрана от нападения сепаратистов, не желающих воссоединения со столицей России городом-героем Москвой. Мы тронулись в путь, ехали не спеша и через несколько часов оказались в Сестрорецке. Здесь картинка такая же, как и в Парголове. Местные граждане ходят озабоченные и напуганные. Вокруг поселения, выросшего на останках старого города, блокпосты с пулемётами. На одной из площадей перед городской управой стоят не пустые виселицы, по кривым узким улочкам передвигаются патрули из коренных жителей с белыми повязками на рукавах с надписью «Полиция». Я увидел, что горожане косятся на пособников новой власти с нескрываемой злобой, а те отвечают им тем же, оружие держат наготове и передвигаются только тройками. Когда я увидел новоявленных полицаев, мне вспомнилась одна песня, которую я слышал всего пару раз и которую, как мне думалось, давным-давно забыл. Песня была смешная, пела её группа «Красная Плесень», а мотив насвистался сам собой:

За такими наблюдениями и невесёлыми размышлениями мы с гатчинцами подъехали к штабу московского спецвойска, двухэтажному каменному строению невдалеке от виселиц. Нас встретил порученец генерала Шарипова, очень похожий на полковника Закаю, молодой и чрезвычайно вежливый парень лет двадцати в гражданском костюме. Самого генерала на месте не оказалось, он вспоминал молодость и где-то невдалеке от посёлка Вартемяги гонял по развалинам партизан. Пришлось его ожидать, появился он уже только ночью, принять меня не смог, а может, попросту не захотел. И потому нас определили на ночёвку в каком-то бараке неподалеку от штаба, и встреча с начальником Прибалтийского района произошла только на следующий день.

Раннее утро, городок поливает мелкий и противный дождик, в комнате сыро и неуютно. За мной и гатчинскими офицерами приходит порученец Шарипова и говорит, что генерал чрезвычайно занят, ведёт допрос коммунаров, захваченных во время вчерашней облавы в районе Вартемяги. У нас есть выбор: или переговорить с Шариповым прямо сейчас, не отрывая его от основного дела, то есть топать в просторный пыточный подвал под штабом, который недобрым словом поминают горожане, или ждать ещё сутки, пока генерал не освободится. Терять понапрасну время не хотелось, нам пришлось последовать вслед за генеральским порученцем, и разговор с высоким местным начальством произошёл совсем не в той комфортной обстановке, какая могла бы быть.

По крутым ступеням нас ведут в подвал. И мы оказываемся внизу, где пахнет плесенью, человеческими испражнениями и свежей кровью. Через открытые окошки вниз проникает тускловатый свет, слышны чьи-то стоны, крики, сопение и характерные звуки ударов по человеческому телу. Глаза быстро привыкают к лёгкому полусумраку, и к нам подходит сам генерал Шарипов, скуластый брюнет лет около сорока, крепкий мужчина с измождённым серым лицом, в этот момент похожий то ли на вампира, то ли ещё на какую-то нечисть. Он не говорит приветственных речей, резкими движениями оправляет измятый китель, откатывает рукава испачканной белой рубахи, за ним рукава униформы и задает вопрос:

– Кто из вас командир разведчиков с Кубани?

Голос генерала звучит глухо и устало. Я делаю полшага к нему навстречу и представляюсь:

– Капитан госбезопасности Кубанской Конфедерации Александр Мечников.

Я ожидаю, что будут какие-то расспросы относительно моих целей и положения дел в мире. Но, видимо, Шарипова это нисколько не интересует, и он задает новый вопрос:

– Вы хотите попасть в Москву и получить возможность переговорить с нашим диктатором?

– Так точно!

– Сколько с тобой людей?

– Одна рота, сто двадцать бойцов.

Генерал что-то пробормотал себе под нос, оглянулся на стенку, подле которой его солдаты избивали нескольких коммунаров, вновь обратил своё внимание на меня и, почему-то развеселившись, сказал:

– Через неделю твой отряд должен быть на въезде в Парголово.