Если мать изменила отцу с этим кретином – Конрадом ла Бери – то, во-первых, Август сразу же лишается и титула, и наследства, не говоря уже о положении в обществе. Впрочем, отец – он все еще не мог называть графа де Ламара как-нибудь иначе – мог бы его усыновить или узаконить его рождение задним числом. И, возможно, граф так бы и поступил, ведь, как ни крути, простоватый и пресный, как крестьянский хлеб, Ренар не мог соперничать с блестящим во всех отношениях Августом. Это Август – любимый сын графа и графини. Он гордость рода и все из этого вытекающее… Пожалуй, старик смог бы справиться со своими демонами ради сохранения преемственности. Вполне мог.

«При других обстоятельствах, – вынужден был признать Август, – но не в этом случае, вот в чем дело!»

Август ведь не просто первенец. Он плод любви. Во всяком случае, именно так и говорили о нем мать и отец. А Конрад ла Бери, если это все-таки он, – не просто некий безымянный любовник, мелькнувший где-то когда-то много лет назад около красавицы Терезы де Сан-Северо. Это человек, ныне глубоко презираемый при дворе, но главное – откровенный и непримиримый враг старого графа. Тот самый дворянин, который все время «путался под ногами» у молодого Альбера де Ламара, да так, что тот Конрада без вспышек бешенства уже видеть не мог. И этот человек – настоящий отец Августа? К слову, цвет волос и глаз указывал на это со всей очевидностью. Ренар – блондин, как и сестры, как мать и отец. И глаза у него голубые, как у старого графа, хотя и не такие красивые. Август же брюнет, и глаза у него черные. Красив, это правда, – но совершенно иначе, чем старый граф.

«Весь в отца…»

– Бастард? – равнодушно переспросил он Ренара. – В самом деле? У тебя, верно, и доказательства имеются?

– Имеются. – Похоже, Рейнике-лис был несколько разочарован. Он ожидал от единоутробного брата «больше страсти». Но Август устоял.

– Дай угадаю, – «задумался» Август, – ты копался в вещах матери и нашел компрометирующие ее письма?

– Не буду отпираться, я обыскал ее кабинет и действительно нашел несколько писем. Кстати, ты не знаешь, зачем женщины хранят весь этот хлам? Письма, засушенные цветы, прядь волос?..

– Тебе не понять, – отмахнулся Август. – Так что там с письмами?

– Письма двусмысленные, – криво усмехнулся Ренар, – но однозначно против матери не свидетельствуют. Да и подписаны инициалами. Мне потребовалось довольно много времени, чтобы узнать, кто такой этот К. Б. Но терпение и труд все перетрут, знаешь ли.

– Так ты вломился в дом ла Бери?

Кого-нибудь откровенность Райка могла бы, пожалуй, удивить, но Август, несмотря на смятение чувств, все понял правильно. Это был час торжества Рейнеке-лиса, хитрость которого не могла возместить отсутствие таланта и интеллекта по-настоящему высокой пробы. Триумф посредственности над величием. Где-то так. Но следует признать, рассказ брата – а Райк в любом случае приходился ему братом – ранил Августа. Причинял ему боль. Жег душу. Другое дело, что Август не мог себе позволить показать слабость. Да и подробности истории могли ему пригодиться в будущем. Любое знание в прибыток, даже такое гадкое, как это.

– Собираешься пожаловаться в полицию? – усмехнулся в ответ Райк.

Ему нечего было бояться. И он это знал. Райк ведь даже настоящего преступления не совершил. Гадкий поступок, но и только. Да и попробуй докажи, что это правда! Слово против слова, а у Ренара репутация честного парня.