Помолчали и снова заговорили:

— Не пойдет ли великий князь на Москву, чать, у него сил поболе? Да и хан на его стороне.

— Думал о том, боярин. Андрей ежели и пойдет, то хан в наши распри не вмешается. Ему в радость наша грызня. А коль подступит великий князь к Москве, то мы единимся с тверским князем. Сообща отобьемся.

— Истину сказываешь, княже, Михайло Ярославич любви к Андрею Александровичу не питает, хотя и в женах держат родных сестер.

Разговор перекинулся на Анастасию и Ксению.

— Княгиню Анастасию жалко, сколь вижусь с ней, тоска ее гложет, — заметил Даниил.

Стодол усмехнулся:

— Мне, княже, под седьмой десяток добирается, а коли б женку мне годков тридцати, ее бы тоска не заедала.

— Семнадцать лет, как городецкий князь Андрей Александрович взял в жены Анастасию, а Михайло Ярославич — Ксению, в Твери мир и согласие, голоса княжат слышатся, а у великого князя незадача…

— Красива Анастасия. Ох-хо, мысли грешные.

— Не возжелай жены ближнего твоего, аль позабыл, боярин, заповедь?

— Как забыть, коли лукавый под ребро толкает…

Въехали в московский посад. Стража с башни издали углядела князя, подала сигнал, и кремлевские ворота распахнулись, впустив всадников.

Первым, кого Даниил встретил, войдя в палаты, был Юрий. Невысокий, коренастый, с кудрявой бородкой, княжич был похож на отца. Такие же глубоко прячущиеся под нависшими бровями глаза, мясистый нос и одутловатые щеки.

— Сыне, — сказал ему Даниил, — весной отправлю тя к хану Тохте, повезешь ему дары московские. Настает такое время, когда Москва Владимиру противустоять должна, а без благосклонности хана нам не удержаться.

— Как велишь, отец. Хотя Москва — княжество малое и богатством ноне обижена, однако в Орду есть с чем ехать.

— Трапезовали?

— Тебя, отец, дожидались.

— Тогда зови Ивана и вели стряпухе стол накрывать, я переоденусь да умоюсь с дороги. Эвон, морозом лик прихватило, и борода не спасение.

Рассмеялся.

— Ты чему, отец? — удивился Юрий.

— Тому, сыне, что, по всему, кровь моя уже не греет, а я на мороз пеняю.

— Ты, отец, еще в теле.

— В теле-то в теле, да куда годы денешь, а они, сыне, сказываются.

С тем в опочивальню удалился. Гридин помог ему разоблачиться, подал рубаху, но Даниил сказал ему:

— Потом надену, сейчасец прилягу, чуть передохну перед трапезой.

Сомкнул глаза и не заметил, как заснул. Юрий заглянул в опочивальню, увидел спящего отца, сказал гридню:

— Не буди, пусть спит, видать, умаялся.

Ох, Дарья, Дарья, видать, крепко же ты запала в душу Олексе. С того памятного воскресного дня, как поел он Дарьины пироги на торгу да провел пирожницу домой, едва улучит Олекса свободное время, так и бродит вокруг ее домика. Он у нее ладный, на каменной основе стоит, бревна одно к одному подогнаны, тесом крыт. И месяц и другой все не решается гридин постучать в двери Дарьиного дома.

Но однажды к калитке вышла сама Дарья, улыбнулась по-доброму:

— Терпелив же ты, гридин.

— Да уж как видишь.

— А коли прогоню?

— Ходить буду, пока не примешь.

— Коли так, что с тобой поделать, заходи.

Слегка пригнувшись под дверным проемом, Олекса вошел в сени, снял подбитый темным сукном полушубок и шапку, повесил на колок, вбитый в стену. В полутемной комнате в печи весело горели дрова, на лавке стояла кадка с кислым тестом. Хозяйка готовилась печь пироги.

Олекса присел.