— Хватит, конечно, они же большие, — заверил рыжий. — Давай чайник поставлю. Что мы сегодня тут делаем?

— Мусора немножко вынесем, и я тебе буду очень благодарна, если ты поставишь шкаф. Мы его поднять не сумели.

— Понял, сейчас подниму. Веди и показывай, чего и куда.

Два часа они разбирали завалы и таскали на помойку сумки с обломками и мусором. Скрипач понял, что такими темпами они за три месяца не управятся, и решил, что следующие пару недель нужно будет наведываться на Котельническую втроем, а то и вчетвером, чтобы за эти недели, как минимум, просто разобрать завалы. Временные перегородки можно будет сделать из чего угодно, хоть из той же фанеры (правда, оставался открытым вопрос, где достать фанеру), электрику и прочую мелочевку они запросто восстановят вместе с Киром. И обязательно привезти сюда Фэба! Фэб совсем закис, ему поработать руками будет только на пользу.

Вытащив к мусорным контейнерам два десятка пакетов, они наскоро перекусили, ополоснулись, почистили одежду, и засобирались: сейчас пришла пора отправляться в Бурденко. На улице снова зарядил дождь, от которого старый протекающий черный зонтик, захваченный предусмотрительной Бертой, оказался слабой защитой, и Скрипач уже морально подготовился к тому, что они снова вымокнут, но стоило им отойти от дома, как дождь внезапно прекратился, а из-за туч выглянуло холодное осеннее солнце.

— Здорово, — восхитилась Берта, пряча зонтик в сумку. — Просто праздник какой-то. Рыжий, это погода явно для тебя расстаралась, не иначе.

— А может, для тебя, — рассеянно возразил Скрипач. Он то и дело оглядывался, но времени, чтобы остановиться и хотя бы взглянуть на город толком сейчас у них, увы, не было. — Погода, она такая… Как же тут поменялось всё, — печально заметил он, когда проходили мимо знакомой булочной. — Закрыто, блин…

— Никаких особенных перемен не заметила, разве что город вырос, — возразила Берта. — А булочная работает, ты что! Просто санитарный день сегодня, вон же объявление, на окне.

Скрипач облегченно вздохнул.

— Слойки свердловские, — мечтательно произнес он. — Помнишь? С посыпкой сверху. Я про них почему-то в одиночке часто думал эти три месяца, пока сидел. То есть как — часто. Когда почему-то не думал про то, что случилось в портале… Помнишь наши Ужины Имени Душевной Лености?

— А то, — Берта усмехнулась. — Двадцать слоек и двухлитровая банка джема.

— И развесной зефир в кульке, — подхватил Скрипач. — И белевская пастила в бумажке. И кос-халва. И трубочки с орехами. И сахарные карамельки. И…

— И остановись, пожалуйста, а то я сейчас слюной захлебнусь, — попросила Берта. — Садист ты всё-таки.

— У меня просто память хорошая, к сожалению, — Скрипач досадливо махнул рукой. — Что есть хочется, это ты права. Тебя, кстати, долечили?

Будучи в тюрьме, Берта чем-то отравилась, и последствия этого отравления, по словам Саиша, оказались серьезными: не в порядке кишечник, поджелудочная, печень… Это всё можно было бы вылечить дней за десять практически полностью, вот только у Берты не было пока что десяти дней.

— Нет, — Берта прибавила шагу. — Это не к спеху. Успею как-нибудь.

— Ты хоть ферменты принимай, — попросил Скрипач. — Это Терра-ноль. Новую поджелудочную взять неоткуда.

— Знаю, — отмахнулась Берта. — Ерунда. С хроническим панкреатитом вполне можно жить. Без паники.

— Вот взять ремень, и выпороть тебя, — проворчал Скрипач. — Сказала тоже, ерунда.

— Переживу…

Сейчас им предстояло перейти Таганскую площадь и снова спуститься к Яузе — они решили срезать дорогу, и пошли не по набережной, а дворами и переулками, так выходило короче.