Ради Кадваладра он и пальцем бы не шевельнул — тот не сделал для него ничего, кроме зла. Но из вражды к чужеземцам, вторгшимся в Уэльс, и ради спасения Хелед он отважился бы напасть на лагерь один, с маленьким отрядом героев-единомышленников, возникни такая необходимость. Однако было бы гораздо лучше, если бы Гвион вместе со своей сотней вернулся вовремя. Так что и в первый, и во второй день Йеуан терпеливо ждал, следя, не подадут ли с юга какой-нибудь знак.

В лагере Отира дни ползли медленно, но все ждали с уверенностью — может быть, даже с чрезмерной уверенностью, ибо даже стража несколько расслабилась. Торговые суда с прямыми парусами, центральные кокпиты которых готовы были принять груз, они подогнали к берегу, и только быстроходные ладьи с драконьими головами остались на своей стоянке. У Отира не было оснований сомневаться в честном слове Овейна, а в залог своего собственного он снял с Кадваладра цепи, хотя его и стерег Торстен, следя за каждым шагом принца. Кадваладру, узнав его слишком хорошо, они не доверяли.

Кадфаэль отмечал, как проходят часы, и чего-то ждал. Все могло пойти не так, хотя особых причин для беспокойства не было. Просто когда так близко сводят две армии, нужна всего одна искра, чтобы разгорелся дотоле дремлющий пожар вражды. Когда ждешь, даже тишина кажется зловещей. Кадфаэлю сейчас не хватало общества безмятежного Марка. Но что особенно занимало его внимание во время этого перерыва, так это поведение Хелед. Она занималась обычными делами согласно выдуманному ею распорядку, не проявляя очевидного нетерпения, словно все было предначертано, и ей ничего другого не оставалось, и ничто ее не радовало и не огорчало. Возможно, она была молчаливее, чем обычно, но в ней не чувствовалось напряженности или тревоги — казалось, она просто не хочет тратить слова на дела, давно решенные. Возможно, это была покорность судьбе, которую она не в силах изменить. Однако Кадфаэля в Хелед по-прежнему поражало и летнее цветение, превращавшее ее миловидность в красоту, и блеск глаз цвета ириса, когда они были обращены на побережье с кораблями, покачивавшимися на волнах прибоя. Кадфаэль не особенно навязчиво следовал за ней и не слишком пристально наблюдал. Если у нее есть секреты, он не жаждет их узнать. Если надо будет, сама расскажет. Если ей что-нибудь от него потребуется, она попросит. И он был уверен в ее безопасности здесь. Все, чего теперь хотели эти беспокойные молодые люди, — нагрузить свои корабли и отвезти добычу домой, в Дублин, подальше от опасного места, где при таком двуличном партнере дело могло кончиться бедой.

Таким образом закончился день в лагерях противников.

При появлении Хайвела аб Овейна, облеченного властью, и угрюмого Гвиона, который явно не мог смириться с капитуляцией своего господина, а также при виде печати Родри Фичан в Середиджионе не стал задавать вопросов. Получив инструкции, он, пожав плечами, принял неизбежное и передал Хайвелу монетами большую часть двух тысяч марок. Этот тяжелый груз с трудом везли вьючные лошади, входившие в стоимость выкупа. А остальное, сказал Родри с покорностью судьбе, можно добрать на пастбищах, у северной границы Середиджиона, где пасется крепкий, здоровый скот Кадваладра — сюда его перегнали, когда этот же самый Хайвел выгнал Кадваладра из подожженного замка.