Эмбер никогда не видела вблизи старинный викторианский особняк бабушки Макса. После пожара от дома остался только обгоревший остов с обрушившимися кое-где стенами да обломки статуй и ваз, валявшиеся на заросшей сорняками террасе, что высоко нависала над лесистой долиной. Однако большинство надворных построек, гаражей и сараев были в сравнительно хорошем состоянии. Равно как и оранжерея, куда они зашли с Максом.

– Твоя бабушка выращивала здесь когда-нибудь фрукты? – поинтересовалась Эмбер, осматриваясь в этом большом, красивом и удивительно теплом помещении.

– Не думаю. Но поскольку я никогда не встречался со старой крокодилицей, то наверняка не могу сказать. В настоящий момент меня больше интересует чашечка горячего кофе. Откровенно говоря, – добавил Макс, улыбаясь, – я и не предполагал, что лепить снежную бабу так трудно!

– Это труднее, чем можно предположить по первому впечатлению, – засмеялась Эмбер, глядя в окно на Люси, наряжавшую кривобокого, неуклюжего снеговика в длинный шерстяной шарф Макса.

После того как она так переволновалась из-за упорного стремления Макса ближе познакомиться с дочерью, Эмбер теперь испытывала некоторое облегчение, осознав, что ее тревога была напрасной. Макс вел себя с Люси, как вел бы себя с любой другой семилетней девчушкой, то есть не только весело хохотал над ее ужасными шутками, но и строго-настрого запретил приближаться к развалинам старого дома, которые могли в любую минуту обрушиться ей на голову.

– Как странно, что ты никогда в глаза не видел свою родную бабушку, – сказала Эмбер спустя несколько секунд, наполняя чашки горячим кофе и протягивая одну Максу, стиравшему пыль и паутину с двух старых ящиков. – Тем более что вы с отцом жили всего лишь в нескольких милях отсюда.

– Это долгая история, – вздохнул Макс, передернув плечами. – Но вкратце она сводится к тому, что бабушка моя была одиноким человеком, которого ожесточила жизнь. Муж ее погиб во время второй мировой войны, единственного сына случайно застрелили на охоте, и у бабушки осталась лишь дочь, в которую она вцепилась мертвой хваткой. Для моей несчастной матери наступили черные дни.

И Макс рассказал, как бабушка не разрешала дочери никуда ходить, была нарочито груба с ее приятелями и подругами, стараясь отвадить их от дома, и добилась того, что бедная девочка, по существу, превратилась в пленницу, которой предстояло всю жизнь быть бесплатной компаньонкой своей матери.

– Но почему же она не могла набраться храбрости и просто сбежать из дому?

– Судя по тому, что я о ней слышал, она была очень добрым и мягким человеком – вот почему. Она была не в состоянии кого-либо обидеть, а уж свою родную мать и подавно. К тому времени, когда Имоджен почти достигла среднего возраста, она уже не сомневалась, что никто никогда не женится на ней. Но она черпала силы в религии. К счастью, леди Паркер не возражала против того, чтобы ее дочь посещала столько, сколько ей вздумается, местную церковь в Элмбридже. Вот там-то моя мать и познакомилась с моим отцом.

Эмбер растрогал рассказ Макса о том, как преподобный Огастес Уорнер, рассеянный холостяк лет пятидесяти, горячо полюбил несчастную тридцативосьмилетнюю Имоджен Паркер.

– У него, конечно, и в мыслях не было завладеть богатством леди Паркер. – По словам Макса, его отец неоднократно пытался получить от своей будущей тещи согласие на брак с Имоджен. Но, когда леди Паркер наотрез отказалась благословить влюбленных, Имоджен наконец нашла в себе смелость пойти против материнской воли. – Старуха, конечно, была бессильна расстроить бракосочетание. Но старая крокодилица так и не простила мою мать за то, что та «сбежала» с моим отцом.

– Прямо не верится, что человек может быть столь жестоким и бессердечным! – воскликнула Эмбер, потрясенная тем, что, когда, полтора года спустя после свадьбы, Имоджен умерла при родах, леди Паркер по-прежнему не желала признать ни викария, ни внука.