Суровый взгляд Мойши смягчился, и он на мгновение сжал Ронину плечо.

— Это правда, капитан. Так бывает. Ты слишком долго живешь, поглощенный какой-то мыслью, и в конце концов мысль как бы сама обретает реальность и подчиняет тебя целиком. Остерегайтесь этого.

Ронин улыбнулся, потом поднял голову. Какое-то время они молчали.

— Что вы сказали, когда подошли ко мне?

Штурман отвернулся и сплюнул за борт.

— Ваш первый помощник все время торчит на носу.

— А это неправильно?

— Помощники редко выходят на нос, капитан, Разве что если надо кого-то позвать или навести порядок. Место помощника — на корме.

— Тогда что он делает впереди?

Мойши пожал массивными плечами.

— У каждого, кто выходит в море, есть на это своя причина. Все они — неудачники, капитан, вот почему они и избегают земли. На борту корабля никто не задает лишних вопросов. А что касается первого помощника…

Он снова пожал плечами.

— Наверное, ему есть чего избегать.

— Так вы не знаете людей в команде?

— Штурману редко приходится дважды встречаться с одним и тем же моряком. Команды собираются из людей со всех концов континента человека. Ничего страшного в этом нет, но меня мало интересует, с кем мне приходится плыть.

Он скрестил руки на груди.

— Здесь я знаю только одного Мойши Аннай-Нина. И он — клянусь Оруборусом — единственный человек на борту, чья личность мне интересна.

Его губы скривились в усмешке.

— Не считая вас, капитан.

— Я приму это как комплимент.

— Почему бы и нет, — сухо ответил штурман и отошел.

Ронин опять посмотрел вперед, прикрыв ладонью глаза. Солнце уже взошло. Его приплюснутый диск застыл в ослепительно белом небе, словно зажженный фонарь из рисовой бумаги. Стрелы света отлетали бликами, отражаясь от движущихся гребней волн, а выемки между волнами оставались темно-синими. Матросы вдоль правого борта принялись закидывать удочки, чтобы наловить рыбы на завтрак. От просмоленной палубы, прогретой солнцем, поднимались разнообразные запахи: резкая, горькая вонь от рыбьих потрохов, пряный запах слежавшейся соли, аромат теплого дегтя и смолы, кислый запах застаревшего пота.

Послышался хриплый крик, и несколько матросов бросили свои снасти, чтобы помочь товарищу, у которого клюнуло что-то явно большое, поскольку его едва не снесло за борт. Все вместе они потянули бечевку, ритмично напевая, чтобы двигаться в лад. Под загорелой кожей ходили мышцы. Обнаженные спины лоснились от пота.

Над правым бортом мелькнуло извивающееся серо-коричневое щупальце, а потом на палубу плюхнулась здоровенная — в два человеческих роста — бесформенная куча. Матросы, разобравшиеся наконец, что они вытянули на борт, поспешно отступили от извивающейся туши. Один из них окликнул Мойши. Он оторвался от карты и подошел к ним. После короткого спора он протолкнулся через плотное кольцо моряков и вытащив палаш, рубанул существо со всей силой. Хлынула темно-зеленая кровь. Возле его сапог дернулось щупальце. Кто-то подал штурману тряпку, и он вытер клинок, прежде чем вложить его в ножны. Осторожно и, кажется, с отвращением матросы спихнули тушу за борт, после чего с видимой неохотой вернулись к своим снастям, негромко переговариваясь между собой.

Ронин перегнулся через ограждение полуюта.

— Что это было, Мойши?

Тот бросил на него быстрый взгляд.

— Рыба-дьявол, капитан, — сказал он.