Удивительный Лему успех блишевского романа в немалой степени обусловлен тем, что написан-то он отнюдь не в католической парадигме (это, если помните, относится к Толкину, не ко Блишу), а в традиционной для нашего мышления биполярной логике, вошедшей в наши плоть и кровь с античных времен. Теза — антитеза… Добро и Зло. Ад и Рай. Бог и Дьявол. Любовь и ненависть. Свой и чужой. Множить подобные противопоставления можно до бесконечности. Складывается впечатление, будто в качестве некоей всеобъемлющей метафоры перед сознанием (или подсознанием) нашим непрестанно маячит магнит с его взаимопритягивающимися полюсами… Оценка этих полюсов — дело особое. Тут мы все очень любим и максималистские крайности, и резвые парадоксы. Помните:

писал один поэт.

дополнял другой.

Впрочем, оценки — они оценки и есть, не о них сейчас речь. А о том, что мир вовсе не исчерпывается излюбленной нами двоичностью. Он как минимум троичен, а в максимуме — многополярен (прошу не поминать в этой связи нынешние геополитические дебаты). И очень часто третьим полюсом оказывается как раз пресловутая «середка» нашего Философа. Причем это вовсе не обязательно «золотая середина». Недаром же в Священном Писании, в Откровении Иоанна Богослова, сказано: «…о, если бы ты был холоден, или горяч! Но тепл ты еси, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст Моих». Важно не то, Добро или Зло являет собою третий полюс — важно, что он есть и придает устойчивость всему построению.

Тысячелетиями в нас вбивалась логика tertium non datur — третьего не дано, что чрезвычайно удобно для воспаленной совести, алчущей однозначных решений. Но мы-то с вами знаем, что болезнь сия порождает инквизиторов да революционеров… Нет — дано! Всегда дано. Между знанием и незнанием лежит полузнание, опаснейшее из состояний ума. Между верой и неверием (которые, согласно китайской пословице, равновеликие силы) лежит суеверие — опаснейшее из состояний души.

Между Злом и Добром лежит равнодушие — «…но бойся равнодушных, ибо только с их молчаливого согласия совершается всякое зло на Земле»… И в то же время где-то посередине между ледяными шапками Северного и Южного полюсов всегда лежат благодатные тропики — наблюдение не только физико-географическое, но и расширительно метафорическое.

Однако Блиша все это интересовало менее всего. Биполярная модель гораздо более соответствовала его творческому замыслу. Вспомните лемовское утверждение, будто единственным орудием сатаны оказывается в итоге сам Блиш. Интуитивно Лем и в этом оказался очень близок к правде, хотя и ошибся, суди роман с позиций логики и богословия, а не исходя из авторских установок и задач. Блиш не орудие Дьявола. Он — демон-искуситель, извечно оставляющий «след раздвоенного (не растроенного, заметьте!) копыта». Именно таким следом и является финал «Дела совести»: понимай как хочешь. То ли состоялось изгнание бесов и рассеялось наваждение, то ли грубо материалистически провалился эксперимент физика-двоечника… Понимай; и понимание твое — на твоей совести.

Только — добавлю за Блиша, который с того света ничего уже не скажет — не ищи в романе большего, чем роман. Это ведь только у нас, в России, издавна принято считать, что «поэт больше чем поэт». А в остальном мире поэт — он поэт и есть. И этого больше чем достаточно.

Признаться, я полностью с этим согласен.

А вы?

Андрей Балабуха