|
Точно так же, как армии английская, французская или немецкая, их армия не была армией героев; но, как и они, это войско было способно на моменты героизма. Согласие на смерть неотделимо от веры: эту веру Восстание принесло в Аравию. Без нее ничто не стало бы возможным; но ее не хватало, чтобы возможным стало все. Она не была лишена умолчаний и противоречий. Какой патриотизм, какая вера, даже религиозная, воодушевляют толпу без умолчаний и без противоречий? Алчность арабов была меньшей, чем грабежи крестоносцев. Так часто слышать слово «выгода» — это его не беспокоило. Азия научила его за несколько лет, что стремление к выгоде и искренность лучше уживаются в одном человеке, чем утверждают европейцы. По-прежнему увлеченный мифом, вере в который он способствовал, он был чужд тому смутно-религиозному преображению, что вызывает слово «революция» в душах латинских и славянских народов, для которых революция — это великая надежда или великая память: для него Восстание было фактом.
Его силу составляли исключительно ненависть к туркам и желание свободы, которые, в конечном счете, превращали каждого араба в солдата Фейсала. На условии, прежде всего, что риск будет слабым. Как игрок соглашается на проигрыш, надеясь выиграть, солдат соглашается на смерть, надеясь избежать ее; и доброволец — точно так же, как мобилизованный, за несколькими тысячами исключений. С этих пор для восстания было необходимо, чтобы турки не могли уничтожить ни одно из племен, которое к нему присоединилось. К счастью, пустыня была его союзником.
Лоуренс не позволял своему воображению слишком долго приукрашивать инструменты, которые ему был даны. Вера, как можно больше денег и как можно меньше риска — таковы были условия развития Восстания. Возможно, способность воспринимать миф, не позволяя ему искажать натуру людей, в которых он воплощается — это выдающееся качество вождя, то, что бесспорно отличает его от эпигона, и что объясняет пессимистическую сторону всех, кто ведет за собой людей, какого бы происхождения ни была их изначальная идеология. Дантон, Наполеон, Ленин не обманывались на счет того, чего они могли добиться от народа, от армии, от пролетариата; революционеры 1848 года, 1871 года, напротив, обманывались, с тех пор, как получили власть. Миф Лоуренса поддерживал его, но не ослеплял. Если он воплощался так, что мог разочаровывать, иногда был даже грязным, то, возможно, потому, что так и воплощаются мифы. Лоуренс достаточно изучил когда-то крестовые походы, чтобы знать, что грязное и похвальное лучше уживаются в человеке, чем он обычно считает, и что проблема в том, чтобы извлечь второе из первого. Так истинный вождь не обманывается на счет людей и потому их принимает.
* * *
Встреча с «Хардингом». «Не арабы мы более, но народ». Захват Веджха. Фахри удаляется в Медину, оставляя Мекку в безопасности (см. «Семь столпов мудрости», глава XXIV, XXVI)
Глава Х.
Три недели спустя был взорван первый турецкий поезд.
Из Каира, из Йенбо, из Рабега прибыли офицеры, направления которых в Эль-Уэдж добивался Лоуренс: Джойс, организовавший экспедицию в Рабег; Виккери, командовавший корпусом высадки; Гарланд, учивший обращению с динамитом два отряда египтян и аджейлей. И их начальник Ньюкомб.
Вернувшись из Лондона, он присоединился к армии во время похода на Эль-Уэдж, сопровождая эмира билли, и сказал Лоуренсу: «Не глядите на погоны: чего вы хотели бы от меня?» Еще раз у Лоуренса появилась возможность и способность увидеть, как его признают тем, от кого зависят чьи-то действия.
Гарланд, уехав из Эль-Уэджа с пятьюдесятью бедуинами, добрался до железной дороги после девятидневного похода. Через некоторое время Ньюкомб, воодушевленный им, разрушал рельсы на далеком расстоянии, в двухстах километрах севернее.
Арабы Абдуллы довольствовались тем, что взрывали рельсы, которые легко было заменить; подрывные работы англичан были иной природы. |