Изменить размер шрифта - +
Но чем была эта армия, никогда не бывшая шерифской, в сравнении с армией Мюррея?

Арабское движение каждый день расширялось, так почему оно не должно было расшириться до Дамаска, до Алеппо? Одно лишь взятие Эль-Уэджа, угрожая железной дороге, сделало невозможным сосредоточение турецких сил против Мюррея; почему нельзя было сделать то же самое практически везде, где существовало арабское движение? Почему бы — не пренебрегая организацией армии шерифа — не рассматривать арабское движение в целом как пятую колонну египетской армии?

Действия арабских сил не против какой-либо позиции или турецкой армии, а против Хиджазской железной дороги освобождали Мекку, запирали Фахри в Медине и, несомненно, позволяли освободить Мюррея от угрозы в двадцать пять тысяч человек; то, что Лоуренс делал инстинктивно, отныне он собирался делать систематически.

В первую очередь — завоевать арабскую базу в тылу турок, поддержанную флотом, защищенную племенами, и обосноваться на севере достаточно прочно, чтобы установить тесную связь между Фейсалом и Сирией. Организовать в Палестине и в Сирии иррегулярные отряды, как те, что существовали на арабских территориях во власти турок, способные в решительный момент нападать на турецкую железную дорогу. Многие члены «Фетах» были готовы основать такие группы. Теперь он заботился не о том, чтобы выиграть время посредством партизанской войны и создать маленькую армию, но о том, чтобы как можно скорее поставить национальную партизанскую войну на службу армии, такой же сильной, как турецкая армия.

Так, руководствуясь точной стратегией, но с такой высокой ставкой, что она казалась утопической, Лоуренс принял тактику, которая определялась отказом от сражения. Он знал, как мало офицеров штаба приняли бы такой план, который, казалось, противостоял всякой военной теории: от Клаузевица до Мольтке и Фоша, не забывая о Наполеоне, всякая война тяготела к сражению. Лоуренс, офицер запаса, сильно рисковал, что станет, как во времена «Незваных», фигурой любителя, увлеченного химерами. И, несомненно, стал бы, прежде всего в собственных глазах, если бы ему не были знакомы военные теоретики.

Когда-то, готовя свой диплом, он изучал осаду средневековых замков, потом — крепости и кампании Сирии, очень тщательно, потому что его страсть к картографии была не меньшей, чем к археологии, кроме того, он изучал кампании ради них самих, читал теоретиков, посетил великие поля сражений во Франции; наконец, увлеченный философией войны, он изучил все капитальные труды. Великие полководцы, которые выигрывали сражения так же, как художники создавали шедевры, писали о философии войны так же, как художники о философии искусства: опыта много, философия слабая, и средства войны как таковой спутаны со средствами собственной войны. Все их усилия тяготели к тому, чтобы выдавать свое искусство за науку, в существование которой они тем больше были склонны верить, что, если не существовало способа выигрывать сражения, то явно существовали способы их проигрывать. Лоуренс видел, как в XIX веке одержимость сражениями, известная идея о том, что «цель всякой войны — уничтожение вооруженных сил противника», сменила другие идеи, особенно ту, что «война — это изучение коммуникаций», которая имела такое значение в XVIII веке. Он видел по кампаниям Наполеона, как первая идея мало-помалу поглощает вторую, и мысль императора: «я не желаю ничего, кроме сражения» заменяет собой мысль Бонапарте: «тайна войны — в ногах, а не в оружии». Это привело к изучению его малоизвестных предшественников, Гибера, Бурсе и их учителя: маршала Саксонского. Он нашел в нем самого трезвого из теоретиков. Однако Мориц Саксонский — выигрывавший все сражения, которые развязывал — выступал свидетельством того, что «умелый генерал может всю жизнь вести войну, не позволяя вовлечь себя в сражение». Так Лоуренс, знавший, что во многих отношениях война, которую он вел, была, несмотря на пулеметы, войной XVIII века, понимал, что его план защищен авторитетом, который отодвигал в сторону все другие.

Быстрый переход