Изменить размер шрифта - +

— Могу вас уверить, что арабы скорее умрут, чем примут французский мандат…

В таких беседах Фейсал терял свою главную силу в глазах союзников. Любой, кто собирается обсуждать способ своего рабства, тот уже становится рабом.

Алленби из Дамаска настаивал на возвращении эмира, «чтобы усмирить экстремистов»…

Пока что Клуб встречал расположение своего штаба. Но в Алеппо массовая манифестация закончилась резней армян. Потом в мечети Омейядов мусульман убеждали массово записаться в шерифскую армию, чтобы с оружием в руках защищать страну от иностранной оккупации. Публично продавались ружья. С конца января сэр Марк Сайкс в Дамаске слышал в официальных речах, что арабы не потерпят английского вмешательства ни в Иерусалиме, ни в Багдаде, и что они могут лишь принять британских советников. Клуб не обладал ни тонкостью Фейсала, ни его осторожностью. Он с большей решительностью хотел более строгой независимости. В Дамаске 25 марта ждали второй манифестации, которая, несомненно, закончилась бы, как в Алеппо. Учитывая поведение английских властей, Риза-паша должен был сделать так, чтобы она была иной.

Чем эффективнее была политика Клуба для того, чтобы сделать явными сирийские претензии, тем уязвимее она становилась, когда развивалась и тяготела к вооруженному сопротивлению или восстанию. Клуб яростно нападал на Францию в Сирии, но Франции там не было: там были Англия и Фейсал. Франция не пришла бы в Сирию без уверенности в том, что Англия обеспечит ей поддержку; Англия была враждебна восстанию, и умеренные примкнули бы к ней. Экстремисты были готовы к бою; но также готовы претендовать на Багдад и Иерусалим. Фейсал, какова бы ни была его враждебность по отношению к Франции, беспокоился о том, что может найти в ней открытого врага в тот час, когда он не сможет рассчитывать на твердую поддержку английской армии. Он хотел прежде всего выиграть время — до прибытия в Сирию комиссии по расследованию. Он напрямую связался с Клемансо. Он знал, что тот менее враждебно настроен, чем Набережная Орсэ, больше прислушивается к английским аргументам, способен внушить свою волю. По поводу Сирии президент хмуро заявил: «Я не завоеватель!» Он уступил Мосул и французские права в международном контроле над Палестиной. Его единственная позиция, прежде чем решено было направить комиссию, была сформулирована: «Франция в Сирии — так же, как Англия в Месопотамии». Чего он хотел от главы арабского правительства в Дамаске?

Гарантий для христиан, защищаемых Францией, и поддержки французских интересов.

Фейсал знал, что он обязан защищать христиан, какая держава ни стала бы мандатарием. Сирия в любом случае ожидала своего развития от иностранного капитала; экономическое превосходство перед войной принадлежало Франции. И Фейсал надеялся, путем принятия концессий, о которых Клемансо заявлял ему, разоружить своих принципиальных французских противников: «права», обеспеченные миллионами, которые Франция инвестировала в Сирию, казались ему более убедительными, чем права, обеспеченные крестовыми походами.

Устав воевать, он заявил: «Я буду вам другом, но никогда не буду вашим рабом», и согласился.

Клемансо, считавший, что не стоит предоставлять побежденным союзникам самим выбирать лексикон их поражения, признал эмира начальником арабского правительства Дамаска, которому следовало доказать свою власть.

Можно по-разному толковать такое соглашение, от коммерческой сделки до завуалированного протектората; и его толковали тем более свободно, что его текста не существовало. Соглашение было написано; но эмир, понятия не имевший, как представить его в Арабском клубе, отложил его подписание, предпочитая «сначала вернуться в Сирию, чтобы подготовить дух населения». Комиссия должна была скоро туда отправиться…

Он отбыл на военном французском корабле. Набережная Орсэ — раз в жизни согласившись в этом с Лоуренсом — выразила желание, чтобы тот его не сопровождал.

Быстрый переход