Однако епископ понимал, что одержал верх. И действительно, Томас и остальные отошли в сторону, позволив им с капитаном пройти.

Идя вслед за епископом, Шамус чувствовал, как в его душе нарастает злость. Только когда они остались одни, он заметил трансформацию, происшедшую с рукой его спутника, — мощные когти, торчащие из складок широкого рукава. Капитана охватила дрожь, но на пути в Дундалис он не произнес ни слова. Де'Уннеро повторил свой приказ выйти в путь той же ночью и ушел, направляясь на север.

В лесу между тем Томас Джинджерворт с товарищами изумленно разглядывали кожаную тунику, разодранную в клочья с такой легкостью, словно она была бумажная.

— Полуночник с ним справится, — сказал один из них, и все остальные согласно закивали.

Томас тоже кивал, хотя в душе отнюдь не был уверен в правильности такой оценки. Однако он не мог позволить себе показать это; напротив, он должен был помочь им найти хотя бы некоторое успокоение в искренней вере в Полуночника, ставшего всем им другом. Этот странный, смертельно опасный монах взволновал их всех, и в особенности Томаса, который единственный смотрел этому человеку в глаза и прочел в них такую силу воли, мощь и уверенность в собственном превосходстве, каких и вообразить себе не мог.

Дай бог, думал он, чтобы этот монах не нашел Полуночника.

На самом деле это была не пещера, а всего лишь выступ, естественная ниша, образовавшаяся на склоне скалистого утеса. Однако Элбрайн, который обычно прятался в покинутой медведем берлоге или под сенью низко растущих густых сосновых ветвей, счел, что это удача — найти такое удобное место для Оракула. Он укрылся под навесом, когда солнце коснулось западной линии горизонта, а небо все еще полыхало красным, розовым и фиолетовым; поставил зеркало на камень, завесил одеялом вход, отчего внутри стало еще темнее, и бросил последний взгляд на полыхающее красками небо.

Сел, прислонился спиной к холодной скале и устремил взгляд на едва различимое зеркало, стараясь полностью сосредоточиться на нем. Спустя считанные мгновения в глубине зеркала сгустился туман и возник призрак.

— Дядя Мазер! — воскликнул Элбрайн, хотя прекрасно знал, что не услышит ответа.

Он уперся подбородком в сложенные руки и попытался разобраться в своих чувствах. Этой ночью у него возникла настоятельная потребность обратиться к Оракулу, но вместе с тем в мыслях была ужасная путаница, а в душе нарастала тревога. Причин беспокойства он не понимал, чувствовал лишь, что этот поход ему не по душе.

— Может, я утратил желание? — спросил он. — В сражениях, когда гоблины устраивали нам засады и вокруг гибли солдаты… Мне не хотелось быть там. Я не боялся, нет, и, конечно, убивал гоблинов без всяких сожалений, но в душе моей не было страсти, дядя Мазер. Так же как и сейчас, когда я иду на север. Понятно, что поход в Барбакан важен для Браумина и его товарищей и что они таким образом воздают дань памяти моего дорогого друга, но…

Полуночник замолчал и с глубоким вздохом опустил голову. С тех самых пор, как он покинул эльфийскую долину, у него всегда было ясное чувство цели. Элбрайн воевал, никогда не уклоняясь от сражений, потому что понимал, что таков его долг. Когда монстры потерпели поражение, у него появилась новая цель и новые враги-те, кто захватил Смотрителя. Теперешний поход на север вполне можно было рассматривать как продолжение все той же борьбы Эвелина со своими сбившимися с пути братьями.

Однако непонятно, почему Элбрайн не испытывал настоятельного желания участвовать в нем, утратил ощущение цели.

— Пони… — прошептал он, поднял взгляд и посмотрел в зеркало, внезапно с мучительной ясностью осознав, в чем источник его тревоги. — Все дело в Пони, дядя Мазер.

Но при чем тут Пони, если разобраться? Конечно, он скучал по ней с того самого мгновения, как она покинула Кертинеллу.